Три дня в Париже. Перемены, перемены, перемены...

А Мария молча сидела в телеге, задумчиво глядя перед собой. Она не узнала свой двор: кругом навели порядок, ни одной лишней вещи на дворе не было. Едва прикрытый снегом, он казался не просто чистым: его будто вымыли перед их приездом.

Все изменилось. Неужто Алена все сама? Забор покрашен голубой краской с обеих сторон, во дворе, прямо над калиткой, фонарь висит, еще один – над крыльцом, поэтому и светло, как днем. От калитки до крыльца дорожка выложена и цементом залита. Что случилось с всегда беспомощной дочерью?

Как удивилась бы Мария, узнав, что в ее доме теперь есть ванная комната, которую сделали Алене работающие по сей день в поселке рабочие-молдаване.

-  Ваши деньги, хозяйка, и мы все сделаем! Будет высший класс! Воду папа вам провел, а это – делов-то! – красивый, кудрявый, как цыган, Руслан узнал от местных, что Алена любит мужчин и никому "в любви" не отказывает.

Но он глубоко ошибся! После отъезда матери Алену словно подменили: она занялась домом, все переставляла, переоборудовала, сделала детскую, перепланировала комнату, отведенную матерью для нее, убрала двор, который всегда был завален старыми вещами, поломанными игрушками, ржавыми лопатами, вилами… Уже через неделю двор был вычищен, убран, как на парад.

-  Все старье я собрала в мешок и сожгла, - говорила она старшему сынишке, Игорьку. – Велосипед этот долго тут валяться будет? Его, может, отнести за двор, на кучу металлолома?
-  Ты что, мам, его починить можно! А потом, летом, Сашок будет кататься.
-  Да как же его починить, если третье колесо потерялось? Вон, смотри: он, как хромой сторож, завалился набок!
-  Третье колесо в амшанике под потолком висит, на гвоздике. Дедушка до весны прибрал, думал весной трехколесник починить.
-  Дедушка? А нет дедушки! И, значит, чинить его некому! Неси на металлолом!
-  А вот и не понесу! – стал оговариваться мальчик. – Дядя Никита Иваныч починит. Он дедушкин друг, ему отнесу! Пойди, сними колесо с гвоздя, а то я не достану.

Алена действительно нашла колесо и отдала сыну. Тот сразу помчался к местной кузнице, откуда доносились удары молота о наковальню. Игорек вернулся только к вечеру, когда во дворе догорал костер, в котором сожгла Алена всякую старую рухлядь.

-  Ну, и где ты гулял так долго?
-  Я не гулял, а помогал дяде Никите Иванычу, пока он чинил наш трехколесник.
-  И что - починил?
-  А то как же! Смотри: как новенький!
-  Ладно. Поставь пока в коридоре. Завтра я приберу. Теперь вот надо ванную сделать, пол плиточкой выложим. Будет не хуже городской.
-  Ух ты, здорово!
-  Но только ты, Игореша, мне помогать будешь.
-  Да я же ничего делать не умею, - удивился мальчик.
-  Очень многое умеешь: с малышами, например, посидеть, пока я обои клеить буду. Хорошо?
-  Угу! – согласно кивнул темноволосой головой сынишка. – Мам, а что, у нас, правда, как в городе будет?
-  Еще лучше!

Открывая кран, из которого потекла горячая вода, Руслан повторил:

-  Деньги – большая сила. Они любую дверь без автогена откроют. Я прав, хозяйка?
-  Да, счастлив тот, у кого они имеются. Мы вот потратились совсем. А столько еще надо сделать…, - слукавила она, боясь этого мастера-молдованина.
-  А ты же задумала ремонт хороший. Где деньги возьмешь?
-  У брата попрошу. Он у меня в Москве директором института работает.
-  Да ты что? Ну, тогда начнем прямо завтра. После работы зайду? Пока мы все закончим, он и деньги вышлет за работу, да?
-  Да, конечно! На расходы у меня кое-что осталось…

Ни копейки не потратила Мария из денег, полученных, можно сказать, шантажом, хоть едва ли деревенская баба знала это слово.

В первый раз забеременела дочка, когда заканчивала восьмой класс. Высокая, грудастая, она привлекала внимание не только мальчиков своей школы. Заглядывались на девку и взрослые парни.
 
Заметив, что дочь как-то покруглела, что большие ее груди увеличились почти вдвое, мать приступила к дочери с расспросами. Где лаской, а где и угрозой, заставила признаться во всем.

 Оказалось, что двадцатитрехлетний сын председателя из соседнего колхоза с самого сентября «ходил» с ней, водил девку на танцы и в кино, иногда приглашал в кафе «Мороженое», когда та ездила в райцентр. Когда они стали заниматься «этим» дочка не сказала, но зато она запомнила, что с октября у нее ни разу не было месячных.

 Мария обомлела: вот и дождалась дочка принца на белом коне! Она повезла Ленку в больницу, и гинеколог определил, что уже к середине июня Мария станет бабушкой.
 
-  Нет-нет, сделать уже ничего нельзя! Да вы не волнуйтесь: девочка она крепкая, все пройдет вполне нормально!

Рожать в девках? Ее дочери? Такого позора Мария допустить не могла. Приехав из райцентра, поспешила к сестрам на семейный совет.

-  А что теперь сделаешь? – успокаивала сестру Полина Андреевна. – Надо рожать. Стыдно, конечно, но придется переморгать. Ах, ты ж бесстыдница! Как матери теперь людям в глаза смотреть?
 -  Так и смотреть! – заявила сестра Светлана. – А ты, вот что, Мария, а иди-ка прямо к председателю этому…
-  Зачем? – перебила младшую сестру, учительницу местной школы, Мария.
-  А за тем! Пригрози, что в суд подашь за совращение  малолетней. Ей шестнадцать когда будет?
-  В сентябре…
-  Вот-вот! Девочке только пятнадцать лет, а сыну его, поди, все двадцать пять. Если «хотелка» выросла и окрепла, пусть женится. Не разводить же безотцовщину! – горячилась Светлана. – И еще пригрози, что в райком партии обратишься. Ничего-ничего! Пусть-ка покрутится папашка!

Мария пошла в соседний колхоз утром следующего дня. Рано пошла, чтоб до жары обернуться. Выслушал ее Иван Иванович молча, спокойно.

-  Ну, а от меня ты что же хочешь? – передвигая бумаги на столе, спросил, не поднимая головы. – Надо было за дочкой смотреть, правильно воспитывать, то-се… Великий класссик сказал: «Сучка не захочет, кобель не вскочит!»
-  А ты своего кобеля, значит, воспитал правильно? А ты знаешь, что дочке моей пятнадцать только, а твоему бугаю сколько? Сказ мой тебе такой: думай, как вопрос этот полюбовно решить, иначе я к прокурору пойду и в райком партии тоже загляну, заявление напишу, чтоб признал сынок твой ненаглядный ребеночка – своим. Хорошо подумай, дочка-то моя несовершеннолетняя. Как бы сынок твой в тюрьму не загремел! А свидетелей – полный клуб. Все видели, как с танцев, после кино уводил он ее. Думай, председатель, думай, что тебе дороже!

Дня через два приехал председатель к Ходаревым, отступные привез. Только мало. Потребовала Мария тогда пять тысяч. Боясь огласки, а еще больше райкома, заплатил отец за удовольствие сына названную Марией сумму, оставив сына без машины, на которую и собраны были эти деньги.

Сын председателя был первым змеем-искусителем, за которым последовали другие. Четырежды до полного совершеннолетия беременела дочка, и ровно столько же раз сбивала мать с беса-искусителя неплохие денежки. Именно эти деньги хранились теперь за иконой в сделанном отцом тайнике. Именно их оставила дочке Мария, оставив мирскую жизнь и решившись подстричься в монашки.

Через месяц большой дом Ходаревых изнутри превратился в хорошую городскую квартиру. Даже туалет сделали, совместив его с ваннной. Маленький Сашок все ходил смотреть на белый «горшок» (он никак не мог запомнить слово «унитаз»). Игорь хвастался в школе, что у него есть своя комната, что там так классно!

Перед Новым Годом крестили третьего сына Алены, которого назвали в честь уехавшего деда - Николаем. После крестин кумовья и родственники Ходаревых явились к матери крестника уже навеселе.

-  Вы что? – возмутилась женщина. – Я вас тут жду, а вы где-то уже остограмиться успели!
-   Да у нас они были, кумовья твои, не бойся! – начала было тетка Полина и вдруг замерла, оглядывась. – Ленка, - почти шепотом произнесла она, - Ленка! Да у тебя, как в сказке! И когда ты все успела? Кто тебе все это понапридумывал?
-  Ладно, ладно, снимайте обувь и раздевайтесь. Пойдем в гостиную: там стол давно накрыт, - взяла хозяйка младенца Николая и понесла в детскую. Гости толпой пошли за ней. - Я сама и понапридумывала, теть Полин. Нравится?
-  Еще как нравится!
-  Привет, Сашок! – потрепал мальчика по голове Андрей, сын тетки Полины. – Как дела?
-  Хорошо! – ответил ребенок, ставя на колеса маленькую машинку.
-  Вот красота-то! – восхищалась младшая тетка. – Да когда же ты успела? Да как это тебе в голову пришло? – всплеснула она руками. – Вот мать бы глянула, сроду не поверила бы…
-  И убила бы за самовольство! – закончила за тетку Алена. – Ладно, пошли дальше!

Все посмотрели гости, все им понравилось, но больше всего, конечно, ванная комната. Выложенная розовой плиткой, она являла для сельского жителя такое чудо, которое можно описать только в сказке, а когда Алена повернула кран и потекла горячая вода, все просто замерли.

-  Вот это да! – выдохнули в один голос обе тетки. – И как ты до этого додумалась? Я такое только у Наташки в Москве видела,- качала головой младшая тетка, Светлана. – Так то – Москва! Но чтобы у нас, тут, - не знаю…
-  Молодец, Лен, молодец! Теперь вот Колясик подрастет, на работу пойдешь, на людях будешь!  Дети – что? Дети вырастут, только ты не становись для них мачехой, как мать твоя! Дети должны расти в любви и согласии, тогда из них толк будет, - поднимая рюмку водки, сказала кума. – За тебя, Алена, дай тебе Бог счастья!

Дом Елены Ходаревой прославился прямо, как музей, и стал своеобразной рекламой молдованину Руслану, которого стали приглашать преобразить деревенскую хату то один житель, то другой. Но такого ремонта, вернее даже, перестройки, как у Елены, не мог позволить себе никто: уж очень дорого это стоило! Да и фантазии у людей не хватало, чтобы все придумать, как  она. Как-то сразу молодую женщину стали называть не Аленой, как называла долгое время себя сама дочка Ходаревых, а ее законным именем – Еленой.

Кто-то даже пошутил: «Корабль семьи Ходаревых вышел в открытое море и пошел новым курсом!» Что означала эта шутка, ответить не мог даже шутник, поэтому каждый понял ее по-своему.
 
Минула зима, и первые весенние ручейки помнчались по Щигровскому, сбегаясь внизу к реке, которая вышла из берегов, норовя затопить постройки, располроженные под огородами. Кое-где она подобралась к баням щигровцев, заполняя сени. Но это была уже последняя вода, так как снега все сошли, а солнце жарило по-летнему.

Вслед за мартом, прошел и апрель, и берега вобравшей свои воды реки окрасились ярко-желтыми цветами мать-и-махечи. На околицах зазеленела трава, на которой желтой россыпью сидели или стремительно бегали гусята; кое-кто выпустил пощипать молодой травки утят, ни на шаг не отходящих от матери-утки.

Лена Ходарева наносила последний штрих в отделке дома. До зимы она не успела покрасить крышу, поэтому, купив красивой, вишневого цвета эмали, позвала опять Илюшу, объяснила ему, что надо делать и строго-настрого приказала:

-   Смотри же, Илюша, будь осторожней, держись! А то упадешь, разобьешься насмерть!

Илюша кивал головой, глупо улыбаясь. Эта его улыбка – доказательство того, что он понял слова хозяйки. Подставив лестницу, Лена налила в ведро краски, дала его  Илюше и пошла в летнюю кухню готовить обед. Старший сын покачивал коляску, стоящую во дворе, Сашок катался на детском велосипедике. Было тепло.

Пчелы, ульи которых были выставлены на свои прежнеие места, жужжали, носясь за первым взятком.

День клонился к вечеру. Илюша выкрасил почти всю крышу, оставался только угол со стороны огорода.  Пытаясь дотянуться до края, он качнулся на лестнице, которая, видно, неровно стояла на земле, и полетел вниз, зацепив стоящее на углу ведро с краской. Упал горе-маляр на кучу недоеденной коровой соломы, и все бы обошлось, но следом на ним летело тяжелое ведро, свалившееся прямо на голову деревенскому дурачку. Оно, безусловно, размозжило бы голову Елениному помощнику, но спасло эту головушку то, что всегда, зимой и летом, носил Илюша старую военную шапку-ушанку. Летом он подворачивал «уши» шапки, а зимой, наоборот, опускал их. Именно шапка и спасла от неминуемой смерти деревенского дурачка.

-  Мама, Илюша разбился! – залетел во времянку Игорек. – Он упал с крыши, а ведро ему на голову! Я сам все видел!
-  Ой, ой, Господи! – заметалась по кухне Елена. – Так, сынок, беги скорее к фельдшеру, скажи, пускай вызывает «Скорую» из района! Бегом, бегом! – а сама уже выскочила и склонилась над Илюшей.
-  Илюша, Илюша! – звала его женщина, но он лежал, совершенно не двигаясь. – Ой, Господи! Горе-то какое!

Когда от двора отъехала машина Скорой помощи, собравшиеся около дома люди жалостливо кивали головами.

-  Ну, вот! Может, и приберет Господь Илюшу! Сколько он будет маяться, бедный? – говорила старая баба Сима, тезка Илюшиной матери.
-  Да уж, такая жизня – хужей смерти! – резюмировал, как всегда оказавшийся рядом со случившимся, дед Матвей. – Ни дать, ни взять – призрак: никого не знает, ничего не помнит. Он даже матерь свою так и не признал посля армии…
-  Да пропади она, эта армия! – в сердцах бросила тетка Лукерья, старая, как древнее дерево у колодца. – Она-то и сделала здорового, красивого парня дурачком! И – никто не виноват! – сердито шамкала она. – «В армии все случатся!» - передразнила военкома.

Лена тихонько плакала в стороне от говорящих, обвиняя себя в безвременной смерти Илюши.

 -  Да не плачь ты, Ленок! – пытался успокоить женщину дед Матвей. – Сама знаешь: что Бог ни делает, все – к лучшему…

Все с нетерпением ждали Зинаиду Николаевну. Местный фельдшер, она сопровождала Илюшу до районной больницы.

Главврач, Яков Львович, после демобилизации из Вооруженных Сил работал в районной поликлинике, при больнице. Увидев пациента, накричал на медперсонал и велел привести человека в порядок.

-  Позовите мужиков, слесаря и электрика! – орал он медсестре. – Пусть помогут донести пострадавшего до ванной. Помойте его, образьте и тогда – ко мне! Да быстрее, быстрее!

Пока Илюшу мыли, стригли, брили, Яков Львович выслушал щигровского фельдшера.

-  Вы карту больного привезли с собой? Он ведь, как контуженный во время службы в Вооруженных Силах, должен быть под вашим наблюдением. Вы наблюдали его?
-  Яков Львович, карта у меня с собой, но как я должна была наблюдать его? Ведь он непонятно где жил, бродил где-то… Как его наблюдать? – оправдываясь, говорила Зинаида Николаевна.
-  А если б это был ваш сын? – в упор смотрел на нее главврач.
-  Да он, может, мой ровесник, - доставая карту, все оправдывалась фельдшер. – Какой уж тут сын…, - невысокая, с красным от волнения лицом нервничала Зинаида Николаевна.
-  Дайте сюда! Без вас разберусь! Все, вы свободны. Теперь от вас ничего не нужно, бездушная вы наша!

Доставленный в палату новый пациент не подавал никаких признаков жизни.

-  Ничего, ничего, сынок, поборемся еще! – говорил, осматривая его, бывший военврач. – Сотрясение, видно, сильное! И все-таки ты в рубашке родился. А что это за шрам на всю голову? Нет, это давний шрам… - бормотал себе под нос Яков Львович. – Очень давний, доложу я вам… Видывал я такие на войне… М-да, дурачок, говорите, местный? – повернулся к своей помощнице главврач.
-  Да, он после армии таким вернулся, - ответила молодая медсестра, держа в руках медицинскую карту больного. – По крайней мере, так сказала их фельдшер.
-  Ну да, ну да, - соглашался Яков Львович. – Этот шрам, я думаю, и есть причина амнезии, именно, именно так… Ну, да поживем-увидим! Как придет в себя, сразу мне доложить!
-  Яков Львович, - вошла в палату санитарка тетя Паша. – Вот, мы в кармане пиджака его нашли. Может, его, а, может, и не его… Зашиты были, - протянула женщина документы доктору.
-  Ага, ага, вот это уже другое дело. Так, Наташа, иди за мной. Я лечение назначу нашему солдату-герою.

Илюша пришел в себя ранним утром, когда все в палате еще спали. Оглядевшись, удивился:

-  Я что, в госпитале?  - прислушиваясь к себе, прошептал он. – Да-да, помню, как мне врезал взводный по голове... Ой, как она болит! Мне показалось, что кровь пошла, а голова не перевязана… Почему? – ощупывая голову, подумал опять вслух.

Больной у окна встал и подошел к Илюше.

-  Эй, паря, - тихонько, чтоб не разбудить других, позвал он. – Ты что, очнулся?
-  Очнулся? – удивился илюша. – А я что, был без сознания? Долго?
-  Долго, - прошептал старик.
-  Скажи, отец, а ты что в госпитале делаешь? Разве тут и местное население лечится? И гражданское, я имею в виду?
 -  Лечится, лечится, а как же! – заспешил к двери старик. – А ты лежи, тебе вставать нельзя!

Дойдя до стола дежурной сестры, он стал тормошить заснувшую женщину.

-  Оля, Оля! Там этот очнулся, что последнего привезли!
-  Очнулся? – проснулась медсестра. – И – что?
-  И разговаривает.
-  Сам с собой?
-  Зачем? Со мной говорил.
-  Как говорил? Он же всего три слова знает…
-  Слова-то я не считал, а говорит он так же, как мы с тобой. Только больницу нашу все госпиталем называет, как в армии.
-  Понятно, дядь Вась! – взяла трубку телефона Оля. – Алло, Яков Львович…,  - услышал старик, когда шел к своей палате.

Дядя Вася, больной у окна, уже успел задремать, когда в палату вошел главврач.

-  Простите, товарищи больные, - густым басом извинился он. – Но дело великой важности.  Ты как себя чувствуешь, боец? – сев на кровать Илюши, спросил он и достал танометр. – Что болит? Что не болит? 
-  Здравия желаю, товарищ военврач! – отчеканил Илюша, привстав.
-  Лежи, лежи, солдат! Тебе ни вставать, ни рвать голос  теперь ни к чему! Все, слава Богу, встало на свои места! Оля, свет включи!

И, когда вспыхнул свет, ночью особенно яркий, Илюша закрыл глаза.

-  Что? – спросил врач.
-  Глаза режет, сил нет! – ответил Илюша.
-  Ничего-ничего, это правильно, потому что сотрясение у тебя изрядное!
-  Еще бы! Через десять, нет, теперь девять дней дембель, а меня взводный прикладом по голове ухнул, что даже с катушек слетел, - пожаловался Илюша врачу.- Теперь, небось, не меньше месяца проваляюсь!
-  Так я и думал, так я и думал… - бормотал Яков Львович. – Очень интересно, просто невиданно… А скажи-ка ты мне, солдат, свое имя, отчество, фамилию?
-  Берлизев Илья Алексеевич.
-  Ну, и все остальное, по порядку: место рождения, год, время призыва, в какую часть был призван. Помнишь?
-  Так точно! Я родился в поселке «Щигровский», - четко начал больной, называя все данные в то время, как главврач сверял сказанное Илюшей с записями в его документах.
-  Молодец, солдат Берлизев! А теперь – отдыхать! Все мои предписания выполнять бесприкословно! Ясна задача?
-  Так точно!
-  Отдыхайте, товарищи! – выходя из палаты, произнес Яков Львович. – И помните наш уговор! А тебе, голубчик, молчать и спать. Сил набираться.

Идя по коридору больницы, главврач качал головой и все повторял одно и то же:

-  Воистину неисповедимы дела твои, Господи!

Больше месяца пролежал Илюша в районной больнице. Слухи о невероятном его исцелении достигли пределов Щигровского, но в это мало, кто верил. Елена, считая одну себя виноватой в том, что произошло с Илюшей, постоянно присылала ему передачи: то курицу сварит и бульона банку нальет, то пирожков напечет, а то просто намешает домашнего вкусного творога со сметаной да яиц наварит. В район каждый день молоко возили на молокозавод, вот и передачи, отправленные Еленой, доставлялись адресату без задержки. Однажды Лена даже Игорька с передачей отправила.

-  Смотри, - сказала она сынишке. – Все передай! Конфеты сам не съешь, потому что Илюша и вкус их, наверное, забыл. Понял?
-  Да понял я, понял! – отмахивался от матери Игорек. – Мам, а меня не оставят в больнице? А то наш Антон сказал, что там всех, у кого зубов нету, ловят и вставляют железные …
-  Врет все твой Антон! Зачем тебе железные, если свои собственные вырастут! Не оставят, не бойся! Ваня, - пять минут спустя говорила водителю молоковоза женщина. – Ты ж не потеряй его, а то он у меня шустрый такой!
-  Не боись, мамка! Довезу в целости и сохранности! – смеялся водитель. – Садись в кабину, Игорек! Прокатимся с ветерком!

Войдя в указанную палату, мальчик растерялся: все больные были одинаково одеты. Он стал искать глазами бородатого, длинноволосого Илюшу, но не нашел и стоял у двери, не знаю, что делать дальше и куда идти.
-  Ты кого навестить пришел, малец? – спросил Игорька старик с кровати у окна.
-  Илюшу, - неуверенно отозвался мальчик.
-  Ну, так вон лежит твой Илюша! Не узнал, поди, без бороды?

Мальчик подошел к кровати, на которой лежал и смотрел на него совсем незнакомый дяденька.

-  А ты кто такой? – спросил он у Игорька.
-  Я-то Игорек Ходарев, а вот ты почему заместо Илюши тут прохлаждаешься? – с гонором спросил маленький посетитель.
-  Вот так его! – засмеялись мужики в палате. – Так его, Игорек Ходарев!
-  Что-то ты путаешь, малой! – не поднимая головы, засомневался Илюша. – У Ходаревых только двое ребят. Это Саша (он старше меня на семь лет) и Лена (она на тринадцать – моложе). Никаких Игорьков у них нет.
-  Ха, сказал тоже! Лена - это моя мамка. А дядька Саша теперь в Москве работает. А еще у нас есть маленькие: Сашок и Колясик. А бабушка Мария в монастырь ушла, монашкой там работает, а дед мой на Украину уехал. Там живет теперь.  Если ты Илюша, ты все это знать должен. Значит, и не Илюша ты вовсе, и конфеты я тебе не отдам, понял? Мама сказала, чтоб конфеты – только Илюше! А это вот, на, бери: мне не жалко! – мальчик стал выкладывать на постель мужчине, назвавшемуся Илюшей, блинчики с творогом, литровую банку окрошки, вареную, не остывшую еще картошку.
-  Окрошечка! – восхищенно сказал неузнанный мальчиком больной и сел, открывая банку. – Сто лет об окрошке мечтал!
-  Не настоящий ты Илюша, – опять заявил Игорек, - потому что мама часто Илюшу окрошкой кормила. А еще он никогда не разговаривал. Ни с кем. Только улыбался иногда, а слова все перезабыл...
-  Видно, ты к кому-то другому пришел, мальчик, - отодвигая банку с окрошкой,  встал Илюша. – Не помню я такого.
-  Да к тебе он пришел, Илюха, к тебе! – закрывая за собой дверь, вошел в палату водитель щигровского молоковоза. – Здорово, мужики!
-  Ванька?! – вглядываясь в нового посетителя, повернулся Илья. – Ванька, ты?!
-  А то кто же! – обнимая больного одноклассника, отозвался Иван. – Видно, правду говорили, а я все не верил. Здорово, дружбан! С возвращением тебя! Это настоящий Илюша, Игорек, - засмеялся Иван. – Так что конфеты придется отдать.
-  Оставь их себе, малой! – отозвался озадаченный Илюша. – Детям они нужнее.
-  Нет, Илюша, - с сомнением в голосе произнес мальчик. – Мамка сказала, что конфеты – тебе. Если одну только возьму…

Самое трудное было позади! Конечно, Илье предстояла реабилитация, восстановление сожженных или потерянных документов об образовании (свидетельство об окончании Щигровской восьмилетки, диплом выпускника монтажного техникума), свидетельства о рождении… Но это были такие мелочи по сравнению с тем, что он вернулся к нормальной жизни!

Илюшу выписали из больницы двадцать седьмого июня. Приехав в Щигровский, он первым делом пошел к родному дому. Дойдя до крайнего двора, заросшего крапивой, лопухами, выше крыши поднявшейся амброзией, едва пробрался до выглядывавшей из этих дремучих зарослей осыпавшейся, давно не видавшей ремонта хаты. Вошел внутрь, постоял немного, не понимая, куда подевалась обстановка, вещи всегда чистенького и уютного дома. Понятно было, что жить тут невозможно.

Что дальше? Куда теперь?

В больнице, едва он только засыпал, являлось перед ним лицо красивой, чернокудрой женщины и дом с голубым забором. Почему-то казалось, что ждут его в том доме, что кто-то очень желанный и ласковый готовит для него борщ, печет пирожки…

-  Да это же только во сне! – вырвалаось у вернувшегося из прошлого человека, вернувшегося в никуда...
-  Что – «во сне»? – услышал детский, знакомый голос, оглянулся и увидел Игорька. – Пойдем к нам, Илюша! Мамка за тобой послала. Сама она не могла к тебе в больницу ездить: на кого маленьких оставишь? В деревне много работы летом, - по-взрослому рассуждал он.
-  Ну, пойдем, Игорек! Скажи, а это чей дом с голубым забором?
-  Вот те на! – засмеялся Игорек. – Ты ж сам его и красил! И забор, и дом, и крышу тоже, потом упал, а ведро – тебе на голову! Что, и это не помнишь? А потом в больницу тебя увезли, я сам за «фершалом» нашим бегал.
-  А, может, и не сон вовсе? – протянул руку Игорьку Илюша. – Ну, пойдем, покажешь, с какой высоты я в сегодняшний день грохнулся!

Елена Ходарева знала и от сына, и от односельчан о чудесном, небывалом исцелении Илюши, и все равно она чувствовала себя виноватой. После падения деревенского дурачка с ее крыши в селе кто-то сказал:

-  Когда ребенок падает, Бог ему соломки подстилает. Вот вам и наглядный пример тому!
-  Тю, дурная баба! – как всегда и тут оказался дед Матвей. – Так то – ребенку, а Илюше, поди, все сорок…
-  Сорок-то сорок, но разумом он – малолетний ребенок, - услышит в ответ дед Матвей и впервые замолчит, соглашаясь.
-  Ма-ам, мы пришли! – окликнул задумавшуюся мать Игорек. – Вот он какой теперь наш Илюша!
-  Ну, здравствуй, Елена Прекрасная! – узнавая в хозяйке дома свое ночное видение, протянул руку Илья. – Здравствуй, спасительница моя!
-  Какая там спасительница, - пожимая руку совсем незнакомому внешне человеку, ответила женщина. – Чуть не угробила тебя! Ведь это из-за меня ты оказался на крыше, значит, и виновата я!
-  Виновата в том, что вытащила меня из той темноты, в которой я блуждал, мыча и спотыкаясь? Спасибо тебе, Елена Прекрасная! Если б не ты, так и сдох бы деревенский дурачок Илюша где-нибудь под забором! – с такой горечью произнес гость, что у Лены защемило сердце.
-  Так, о грустном не будем! – меняя трудную для Ильи тему разговора, громко сказала Лена. – Сегодня у нас праздничный обед по поводу твоего возвращения домой. Игорек, помоги мне накрыть стол! А ты, Илюша, иди, умойся с дороги! Ванная – там! Малышей не разбуди, сынок, - укоризненно сказала сыну, когда тот подпрыгнул от радости.
-  А я вернулся… домой?
-  Конечно! Места у нас много. Можешь жить во времянке, можешь – с Игорем в комнате. Что скажешь? А потом, когда восстановишь документы, видно будет.
-  Спасибо.

После обеда Илюша рассказывал солдатские байки, смеялся он, смеялась Елена и весело, не зная причины, смеялись дети. Даже маленький Колясик смеялся и хлопал в свои крошечные ладошки.

-  Что будешь делать, когда восстановишь все документы? – моя посуду, спросила хозяйка гостя.
-  Наверное, в город подамся. На завод устроюсь, общежитие получу. Тут-то жить негде…
-  Ну, да, конечно! В городе – что? Отработал и лежи себе, плюй в потолок, не то, что в деревне: и огород, и скотина, и заготовки на зиму, и тэ-дэ, и тэ-пэ…

Женщина стояла у раковины спиной к гостю. Она слышала, как скрипнул стул, значит, Илья встал и пошел к ней. Замерев в ожидании, Лена не поднимала головы и все терла и терла мочалкой чистую уже тарелку.

-  Лена, ты устаешь с таким хозяйством? – тихо, в самое ухо, спросил гость. – Может, тебе помощник нужен?
-  Нужен, - спокойно и просто ответила женщина и повернулась.

Они стояли лицом к лицу и смотрели друг на друга: два человека с исковерканной судьбой, две половинки изъеденного ржавчиной куска железа, двое обездоленных, в общем-то, людей. Стояли и ждали. Чего? Какое слово должен был произнести один из них, чтоб другой почувствовал сердцем и поверил? Может, не случайно ее величество Судьба столкнула этих, по сути, совершенно разных людей, чтобы они смогли вновь полюбить жизнь и поверить, что ничего невозможного нет? Нет невозможного для живого человека!

-  Лена, Леночка! – опускаясь на колени, прошептал Илья. – Я волосинки не дам упасть с твоей головы! – и уткнулся лицом в цветастый передник женщины.

Игорек, Сашок и Колясик молча наблюдали эту сцену. Никогда не пожалеет Лена Ходарева, что сменила свою фамилию и фамилии своих детей на другую. Теперь дом с голубым забором в Щигровском называют домом Берлизевых, и мальчишки имеют одинаковые отчества: теперь они все – Ильичи.

 Эту историю расскажет Александр Ходарев своей первой жене, встретившись с ней в Москве на презентации новой книги. Именно этот сюжет положит писательница Вера Алексеева в роман «Так не бывает…»

 Вера Алексеевна приняла решение уехать из родного города в тот же год, когда умерла ее соседка Симонова Елена Михайловна. Как-то пусто и одиноко стало женщине, пусто и одиноко.

-  Пусто и одиноко тебе, да? – горячилась Валентина, узнав о намерении Веры.  – Кто бы сомневался! Нам только по тридцать…
-  По тридцать? – прервала подругу хозяйка.
-  Да, по тридцать, по тридцать! Пусть с хвостиком, пусть! У тебя должен быть каждодневный здоровый секс, и не говори мне, что ты этого не понимаешь! А что у тебя? Даже отрекшиеся от мирской жизни монашки живут лучше: они лишают себя плотских наслаждений во имя Бога, а ради чего ты живешь монашкой? А теперь давай представим, что все, у кого бывают смены настроения, просто бегут в другие города… Вера, подумай, что тебя ждет там? Чужой город, чужие люди, чужая школа… Господи, Боже мой! Подумай!
-  Да не о чем думать, Валя! Квартира уже выставлена на продажу, я потихоньку начала упаковывать вещи для контейнера… Машина запущена, дорогая! Да не огорчайся ты так: будешь приезжать к нам в гости с ребятами!
-  Ну, что с тобой делать? Ладно, я прослежу за квартирой. А что с дачей? Ты тоже продаешь ее?
-  Ой, Валечка! О даче я совсем забыла! Слушай, подружка, сейчас май – время посадки всяких культур, дачных культур. Может, ты будешь ею пользоваться пока? Биолог в моей школе говорит, что май – все сажай, а июнь – хоть плюнь! Так что – пользуйся, пока я добрая! Твоим детям там будет очень комфортно.
-  Что ты меня уговариваешь, словно я хочу отказаться! Конечно, я буду только рада. Мне так нравится твоя дача! К тому же, Глеб нашел мне работу: буду помогать адвокату Исламовой. Говорят, крутая женщина.
-  А школа?
-  Я ушла бы в школу, да пока мест нет. Сама знаешь: у нас и педучилище, и пединститут, и папиных дочек в городе предостаточно, так что простому смертному устроиться в областном городе… Как Ника, не болеет?
-  Часто болеет, очень часто. Врач говорит, что в ее жилах течет теплолюбивая кровь…
-  Ну, еще бы!

И это тоже стало причиной отъезда Верочки в теплые края.
 
Весь год болела дочь. Вероника-Николь, перенеся респираторку, через неделю другую заболевала вновь: то это была гнойная ангина, то подозрение на воспаление легких, то еще какая-нибудь болячка. Участковый врач настоятельно рекомендовал Верочке поберечь здоровье дочери и, если есть хоть малейшая возможность, переехать куда-нибудь на юг. Тогда-то и вспомнила она о приглашении украинской своей приятельницы. Галина давно звала посмотреть донбасский город, в котором она жила и работала. И на майские праздники Вера с Никой отправилась в свое первое совместное путешествие.

Поезд прибыл к станции назначения в четыре часа пятнадцать минут утра. Галина уже стояла на платформе вокзала в своей белой курточке (в ней же она несколько лет назад ездила за границу) и махала им руками.

-  Ну, вот и славно! – обнимаясь с подругой, улыбалась Галя. – А это у нас кто ж такой? – повернулась к Нике.
-  Тетя Галя, я уже взрослая девочка, - строго заметила второклассница Вероника-Николь, - а вы со мной, как с пятилетней малышкой.
-  Ой, ну, прости меня, взрослая девочка! – смеялась мамина приятельница. – Просто у меня очень взрослый сын, а всех, кто его моложе, я называю малышками… Ну, что, мир?
-  Ладно уж, мир! – снисходительно улыбнулась девочка.

Галина была радушной хозяйкой. Она ездила с гостями по городу на разных видах транспорта, на разных марках автобусов, чтобы показать город со всех сторон. Больше всего гостьям понравилась площадь Победы с действующим фонтаном, окруженная жилыми домами, цветущими каштанами и цветами.

-  Устали?
-  Очень устали, - ответила за обеих Ника, - и очень хочется кушать.
-  Поехали домой! – решила хозяйка. – Там нас ждет очень вкусный обед.

После обеда Ника уснула, а Вера с Галиной остались на кухне поговорить о главном.
 
-  Я приняла решение, Галочка! Мне понравился этот город, и я хочу переехать именно сюда. Но вопрос в другом: будет ли работа?
-  В понедельник приемный день в ГорОНО. Сходим, позондируем почву. Но ведь понедельник – рабочий день, ты же не можешь просто так остаться?
-  Просто так – нет, но я взяла бесплатный отпуск на три дня, так что…
-  Вот и прекрасно! А с квартирой – потом! Поживешь у меня, потом продашь свою, купим здесь.  Ты, главное, определись с решением.
-  Уже определилась. До окончания учебного года, если мне пообещают работу, ты должна найти мне кооперативную квартиру, чтоб я купила ее и сразу приехала жить, а не приживаться.

В понедельник Галина позвонила в приемную и записала Ходареву Веру Алексеевну на прием к заведующему.

-  Районный отдел образования нашего района находится тут, у нас на квартале, так что завтра спокойно сходим к Крутилину. Он – мировой мужик, сама увидишь и, по-моему, откуда-то из ваших мест. Так что, думаю, проблем с работой не будет.

В назначенное секретарем время Вера Алексеевна с Галиной поднялись на пятый этаж, где располагалось управление образования.

-  У меня завтра два урока, - сказала накануне подруга. – Позвоню завучу, что по семейным обстоятельствам не могу выйти. Пусть снимет оплату за них, - беспечно махнула рукой. – Не оставлю же я тебя в такой ответственный момент.
-  Галя, да я не маленькая девочка. Сама справлюсь.
-  Нет, я уже договорилась, - заявила подруга, кладя трубку телефона. – И не спорь!

Отправив Нику с Галиной вниз, Вера встала и вошла в приемную. Секретарь, женщина примерно ее возраста, оглядела вошедшую с головы до ног.

-  Вы по какому вопросу? – подняв голову от бумаг, спросила она.
-  Относительно работы, - коротко сказала Верочка. Она не любила секретарей: значат мало, а строят из себя едва ли не главных лиц любого учреждения.
-  Как вас записать? – видя, что посетительница не идет на контакт, сухо спросила секретарь Надежда Степановна.
-  Мне назначено на девять пятнадцать, - в тон ей ответила Вера Алексеевна, взглянув на свои золотые часики.
-  Ходарева Вера Алексеевна? – подняла глаза от блокнота секретарша.
-  Да.
-  Входите. Вас ждет Иван Николаевич.
-  Благодарю, - ответила Вера, подходя к двери заведующего. Постучав, услышала: «Войдите!» и толкнула дверь.

Заведующий РайОНО  сидел во главе двух столов, расположенных буквой «Т». Говоря по телефону, он жестом предложил посетительнице сесть и стал что-то писать в своем ежедневнике.

-  Простите, - кладя трубку, сказал мягким, с еле заметным речевым дефектом, голосом. – Слушаю вас.
-  Меня зовут…
-  Это я вижу, - бросил взгляд на лежащий перед ним лист бумаги Крутилин. -  Вера Алексеевна? Итак, что же привело вас ко мне?
-  Видите ли,  меня интересует работа. Я филолог по образованию…
-  Работа? В мае-месяце?
-  Нет, не в мае, - спокойно произнесла Вера. – Я собираюсь переехать в ваш город летом, поэтому хочу знать, смогу ли с будующего учебного года найти работу в вашем городе. Работу по специальности, разумеется.
-  А где вы работаете сейчас? Что заканчивали? – видя, что перед ним не зеленый новичок-учитель, а человек со стажем, задал очередной вопрос Крутилин.

Отвечая, Вера открыла сумочку, доставая диплом и паспорт.

-  Боже мой, так мы с вами – земляки! – воскликнул Иван Николаевич, с любопытсвои глядя на сидящую перед ним женщину. – Я закончил педучилище и геофак нашего благословенного института.

В его голосе появились теплые нотки. Он стал расспрашивать Верочку о городе, о причинах ее переезда сюда.

-  Дочка часто болеет. Врачи советуют перебраться поближе к югу. Это основная причина…
-  А муж? Он согласен бросить насиженное место и ехать за вами сюда?
-  А нет никакого мужа, - спокойно глядя в глаза Крутилину, ответила Вера.
-  Но ведь по диплому вы – Алексеева?
-  Нет, муж был, конечно, - не отводя глаз, произнесла посетительница. – Был, да весь вышел.
-  Та-ак. Институт вы закончили…, - вновь уткнулся в диплом сидящей перед ним женщины Крутилин. – Вера Алексеевна, а вот интересно, кто там сейчас ректор?
-  Гвоздев, Виктор Семенович, - ответила Вера.
-  Нет, у нас был Белоногов Сергей Владимирович, - покачал головой заведующий. – Все изменилось, наверное, и «преподы» все поменялись. Можете назвать фамилии своих преподавателей? Вдруг знакомая промелькнет?
-  Но ведь мы учились на разных факультетах, - неуверенно произнесла Верочка и продолжила. – Современный русский читала Кораблева Ирина Николаевна, «зарубежку» - Драчева Инна Борисовна, деканом у нас был Баланенко…
-  Борис Николаевич? – перебил Крутилин. – Помню его! Он еще постоянно делал вот так, - показал Крутилин, обеими руками приглаживая лысеющую голову. – Словно у него там копна волос, а не лысина… В стройотряд с вашим факультетом вместе ездили. Мировой мужик был, в стройотряде, по крайней мере!
-  Он в самом деле замечательный человек! – улыбнулась Верочка. – Психологию у нас читала…, - она помолчала, не зная, чью фамилию назвать, потому что «преподов» по этому предмету было несколько. – Лифимцева Нина Ивановна…
-  Лифимцева? – как-то очень тихо переспросил Крутилин. – Ниночка Лифимцева? Мы вместе учились с ней в педучилище. Жизнерадостный, веселый, заразительный человечек, - с необычной теплотой в голосе, задумчиво и, как показалось Вере, рассеянно произнес заведующий, вставая.

Он подошел к окну, у которого стоял длинный стол с рядом экзотических комнатных растений, взял лейку и стал поливать их.

-  Ну, не знаю, та ли это Лифимцева. Особа, о которой говорю я, претенциозная, манерная, всегда чем-то недовольная женщина. Я бы еще добавила – сварливая. Ничего не давала, но много требовала.
-  Ниночка Лифимцева…, - повторял Крутилин. – И что она? Замужем? Дети?
-  По-моему, до сих пор одна. Она профессор кафедры психологии. По словам подруги, сейчас воспитывает племянника, сына своей сестры.
-  И какая она? Может быть, мы и, вправду, говорим о двух разных людях?
-  Маленькая, всегда красиво причесанная. Очень любит шарфы: их у нее бесконечное множество… Ямочки у нее на щеках появляются, когда смеется… Она?
-  Она, она! Вера Алексеевна, у меня к вам будет просьба. Выполните?
-  Постараюсь, и какая же?
-  Вот вам деньги, по возвращении найдите, пожалуйста, время, купите розы (она любила розовые) и передайте ей от меня. Не затруднит? – протянул две купюры по двадцать пять рублей Крутилин. – Скажите, что у меня взрослая дочь, замуж вышла, - улыбнулся он. – Зоя, моя первая жена, наша с Ниночкой однокурсница, умерла двадцать лет назад, во время родов. Сейчас у меня вторая жена и сын, студент юрфака Харьковского института… И привет передайте большой! 
-  Хорошо! – пряча деньги в кошелек, встала Вера.
-  А о работе не беспокойтесь: будет вам работа! Чтобы я не помог своей землячке? Приезжайте, не волнуйтесь. Только вот с жильем…
-  Это для меня не существенно! То есть, существенно, конечно, но подыщет для меня кооперативную квартиру подруга. Она тоже учитель.
-  В какой школе она работает, подруга ваша?
-  На новом квартале. В школе-новостройке.
-  Там две школы открылись почти одновременно.
-  Не знаю, простите. Я думала, что новая школа одна. Галина Вениаминовна рассказывала о своей, я и подумала, что только она новая.
-  Снежнина?
-  Простите?
-  Подругу зовут – Галина Вениаминовна Снежнина?
-  Да, Снежнина.
-  Так она учитель украинской мовы, работает в двадцать пятой школе. Где вы, россиянка, могли с ней познакомиться?
-  Мы вместе ездили во Францию.
-  Во-от, как! Однако…  Ну, что же! Приезжайте. Можете оставить заявление прямо сейчас. Выйдете, зарегистрируйте у секретаря. И мы вас ждем!

В первую же субботу Вера пошла в свой институт. По дороге зашла в цветочный магазин и купила крупные розы любимого Ниной Ивановной цвета. Она забрала все розовые, но осталось еще достаточно денег, чтобы купить большую коробку шоколадных конфет.

-  Вера Алексеева? – удивилась профессор Лифимцева – Ко мне? – но еще больше удивилась, услышав фамилию заведующего районным отделом образования украинского городка. - Крутилин? Ванька? Да, когда-то он очень… Ладно, расскажи мне о нем...

После рассказа Верочки Нина Ивановна погрустнела, подошла к окну и замерла, прижимая к груди принесенные розы. Она даже не услышала, как, попрощавшись, вышла ее бывшая студентка. Нина Ивановна плакала: ах, как поздно она поняла, что любые ценности могут обесцениться со временем!

Вопрос с переездом был решен, и Вера Алексеевна, взяв только самое необходимое,  отправилась в новую жизнь. Квартиру свою она выставила на продажу. Договорились, что Валентина Николаевна будет сама следить за ней, а, когда найдется покупатель, сообщит об этом подруге.
 
Новыми владельцами кооперативной Верочкиной квартиры станут сами Климовы: жаль станет им упускать такое шикарное жилье! Заняв деньги у кого только возможно, Валя вызовет на осенних каникулах Верочку, чтобы расплатиться с ней и  оформить все необходимые документы.  Передаст она подруге и тысячу рублей, которые привезла москвичка Галка Седова, занявшая их так давно, что Вера и не надеялась получить этот долг…

Вере предложили место учителя русского языка в школе-новостройке, где работала подруга, и она согласилась, тем более, что выбранная для Верочки квартира располагалась в новом квартале, почти рядом со школой. У Веры Алексеевны была большая нагрузка, но работалось интересно, и время бежало достаточно быстро. Прошло два года, и новые жители Украины ни разу еще не пожалели о принятом решении.

Этот учебный год для Веры был особенно трудным. Пришла в школу новая завуч, которая стала портить кровь не только ей.

Ангелина Федоровна Белкина, филолог по специиальности, курировала учителей русского языка и литературы и младшую школу. К тому же она проверяла ведение классных журналов не только учителей-гуманитариев и старательно выписывала все недочеты, допущенные коллегами. Ее выступлений на педсоветах или совещаниях боялись все, потому что Ангелина доставала свой «черный» список и начинала «разоблачать» учителей - «бездельников», которые совсем не придерживались орфографического режима при заполнении журнала. Не дай Бог, если кто-то пропустил точку или запятую или записал на правой странице журнала тему без красной строки! В  ее устах это звучало как преступление, и – какое! Трое, не выдержав подобного пресссинга, подали заявления о расчете и ушли из школы.

-  Уходят бездельники! – медленно, выделяя каждое слово, заявила Белкина. – Ничего, придут другие! Свято место пусто не бывает!

Как-то Вера Алексеевна, торопясь на урок, взяла журнал пятого класса не из той ячейки. Придя в класс, раскрыла свою страницу и даже испугалась: страница была пуста! Против фамилий учеников не было оценок, только против одной стояли «пятерки». Рассеянно ответив на приветствия входящих детей, достала и надела очки. Это был чужой журнал! Подняла глаза на правую страницу, где значилась фамилия учителя и буквально обомлела. Наверху стояла надпись: «Белкина Ангелина Федоровна».

Шел конец декабря, а на левой странице совсем ничего не было! Стояли «н-ки» против фамилий отсутствующих, «пятерки» - против фамилии сына завуча, а в конце страницы – результаты последней итоговой контрольной - и  все! Правая страница журнала, где на каждом проведенном уроке учитель записывает тему, которой занимались дети, была пуста. На ней не было даже дат проведенных уроков.
Вера Алексеевна посмотрела оценки за итоговую контрольную и усмехнулась: совершенно случайно судьба подбросила ей информацию к сегодняшнему педсовету, который, как всегда, начался в пятнадцать часов. Все шло обычно: слушали директора с его информацией, завуча, куратора естественно-математического цикла, кто-то шутил, и смеялась вся аудитория.

-  Слово предоставляется завучу, Белкиной Ангелине Федоровне, - сказал директор. – Прошу вас, Ангелина Федоровна.

Выйдя из-за стола, завуч встала перед первой партой и раскрыла свой «гроссбух».

-  Я вынуждена испортить ваше настроение и напомнить, что смеется тот, кто смеется последним! – начала она. – И было бы хорошо, если б перед шуточками вы, коллеги, хоть иногда (она выделила последнее слово) пробовали работать так, как положено. Государство вам платит деньги не за шутки, а за работу, а работа ваша – вот она, - показала свои записи Белкина. – Я уже устала повторять, что нельзя нарушать орфографический режим при ведении записей в журнале! Чтобы не быть голословной, начинаю прямо по алфавиту. Итак, Абросимова Нина Ивановна, - назвала она молодого учителя химии, и та покраснела и опустила голову. – Вы только представьте: на двух уроках у нее нет ни одной оценки. Ни одной! Из сорока пяти учеников ни один ученик не опрошен. А деньги вы, Нина Ивановна, за эти уроки собираетесь получить или – как?

Нина Ивановна стала говорить о непонятой детьми теме, которую пришлось отрабатывать снова.

-  Не надо теперь оправдываться! – резко оборвала коллегу завуч. – Вот когда за подобные уроки с вас будут снимать оплату, вы будете работать, как положено!
-  Балашенко Сергей Иванович, - продолжала в звенящей тишине Ангелина Федоровна. – Ну, это же просто ужас! Ни один нормальный, адекватно мыслящий человек не сможет прочесть ваши иероглифы! Сколько раз лично вам, Сергей Иванович, - отчитывала она физика, - лично вам говорилось: записывать темы читаемыми словами?! Читаемыми! – повторила еще раз начавшему оправдываться учителю. – И не бормочите мне здесь! Просто выполняйте требования, и - все. 

Завуч методично называла фамилии учителей, допускающих ошибки, а Вера все ждала, когда дойдет очередь и до нее. И дождалась.

-  Ходарева Вера Алексеевна, - услышала она и подняла голову, улыбаясь. – Есть у нас такой учитель русского языка и литературы. Я посмотрела оценки по итоговому диктанту, и что же?
-  И что же? – повторила за ней Вера.
-  А то же, Вера Алексеевна, то же: пятьдесят процентов учеников седьмого «Г» класса получили двойки. Вы только подумайте, товарищи: пятьдесят процентов! Это значит, что учитель работает в полсилы, то есть только на пятьдесят процентов, а недоработок у вас столько... А заработную плату вы получаете в полном объеме. Не так ли? А вы тут еще  изголяетесь! – резко закончила Белкина.
-  Вы не знаете математики, - не вставая с места, спокойно ответила завучу Вера. – в седьмом «Г» классе из сорока семи выполнявших контрольную работу – одиннадцать двоек. Сколько это процентов? Можно мне, – поднялась учительница за столом, - Александр Павлович?
-  Вы просите слова? – поднял голову директор, с любопытством глядя на нового учителя.
-  Да, прошу.
-  Ангелина Федоровна, у вас – все? - повернулся директор к Белкиной.
-  Да, Александр Павлович, я закончила, - собрав свои бумаги, завуч медленно прошла на свое место.
-  Вера Алексеевна, прошу! – пригласил директор, указывая рукой место у доски.
-  Нет, я с места, если позволите. Уважаемые коллеги, я очень внимательно слушала госпожу Белкину и все ждала, когда же она назовет свою фамилию, но – тщетно!
 
В аудитории повисла такая тишина, что, казалось, сидящие тут учителя даже дышать перестали.

-  А назвать ее следовало бы. Она тут грозила снять оплату с кое-кого из нас. А с себя вы не собираетесь снять денежки за уроки в пятом «А» классе, Ангелина Федоровна?

Лицо завуча покрылось испариной.

-  Какой у нас сейчас месяц? Молчите? Я отвечу за вас, мне нетрудно: конец декабря. А на вашей странице в журнале – ни одной оценки за всю четверть. Только против одной фамилии – ряд пятерок. Сказать, против какой?
-  Против Белкина Сережи, конечно, - ответил за завуча историк.
-  Да, вы правы, Александр Сергеевич. Так сколько процентов оплаты надо снять с вас? Седьмой «Г» написал плохо диктант? А ничего, что вы в этот самый седьмой «Г» перевели всякое «г» из разных классов, забрав там всех «отличников" и «хорошистов»? Ничего, что класс сейчас из нормального превратился в НЕЧТО? И я считаю, что одиннадцать двоек для этого класса – это нормально. Мы до конца года вытянем всех этих ребят, ну, или почти всех. И еще: не для кого не секрет, что и пятые классы вы «перешерстили», отбирая в пятый «А», который вы для себя подготовили, только сильных учеников. Тогда объясните сейчас нам всем, как так случилось, что итоговая контрольная работа написана только вашим сыном на «пятерку», и Сережа Несмашный получил «четыре», а остальные – все! – двойки? Значит, за полгода вы не только ничего нового не дали лучшим, отобранным детям, а сделали все, чтоб они забыли даже то, что знали из младшей школы? И, следовательно, как учитель-предметник, вы – ноль? Я, конечно, могу понять, что у вас нет времени заполнять журнал, опрашивать учеников и так далее, потому что вы все время заняты поиском причин, которые могут подчеркнуть вашу значимость и нашу некчемность, но Министерство Образования, издавая и принимая новые Указы, Законы нигде не делает приписки: «Завучам не исполнять!»
Знаете, великий русский баснописец, Иван Андреевич Крылов, оставил нам  мудрые слова: «Чем кумушек считать трудиться, не лучше ль на себя, кума, оборотиться?»

Вера Алексеевна села на свое место. Все собравшиеся молчали, поддерживая учителя, но не зная, как вести себя после такого выступления.

-   Ангелина Федоровна, - встал директор. – Вы можете прокомментировать выступление Ходаревой?

Завуч встала. Лицо ее бардового цвета покрылось мелкими капельками пота. Она подняла глаза и покачнулась. Честно говоря, на Белкину было жалко смотреть.

-  Александр Павлович, можно мне… выйти? – произнесла завуч прерывающимся голосом и вновь покачнулась.

Со своего места вскочил Сергей Иванович, которого только что распекала Белкина, и бросился ей на помощь.

-  Вызовите медсестру, если она в школе еще, - сказал директор историку, встал и выразительно посмотрел на Ходареву.
-  Ну, что, Вера Алексеевна, рада, что довела завуча до сердечного приступа?
-  Ой, я вас умоляю, Александр Павлович! – парировала Верочка. – Дешевый спектакль в театре одного актера!
-  Что вы такое говорите?
-  Все очень просто, - опять встала Вера. – Уж чего-чего, а такого наша Белкина не ожидала! Разве она думала, что кто-то осмелится рассказать о ее «деловых» качествах!

После того, как за вышедшим завучем закрылись двери, учителя стали выступать. Один за другим вставали коллеги, высказывая претензии к новому завучу.

-  Только не говорите, что ничего этого вы не знали! – бросила упрек директору Вера Алексеевна. – Может, просто не хотели знать? 

Ангелина шла по коридору и катастрофически пыталась найти выход из создавшегося положения. Она знала, что Баланов был крут, как директор, и стала паниковать. Да, она пришла в эту школу-новостройку по приглашению самого Баланова.

Ей выделили светлую, просторную комнату, в которой стоял темный полированный стол, книжный шкаф и шифоньер такого же цвета. У окна - журнальный столик и новенький графин с чистой, прозрачной водой и – телефон. С ее личным номером!

 Кабинет завуча сообщался с методическим, где до прихода в школу Белкиной собирались свободные от уроков учителя. Кто-то в свое «окно» проверял тетради, кто-то подписывал дневники, а некоторые просто отдыхали после трудной смены.

Но Ангелина Федоровна все изменила. Теперь и кабинет завуча, и методкабинет стали ее маленькой вотчиной, где она, только она одна была полновластной хозяйкой. Приходя в школу раньше всех, она собственноручно протирала каждый стол, полировала шкафы и только потом садилась за свой стол работать. Потом она перевела в новую школу сына и, собрав работающих в пятом «А» классе учителей, строго предупредила:

-  У Сергея должны быть только пятерки! Я понятно говорю?
-  А если он будет отвечать плохо? – удивленно спросил молодой историк.
-  Значит, научите, чтоб он отвечал только на «пять»!
-  Другими словами, - выйдя от Белкиной, говорили учителя. – Ставь ему «пять», знает он материал, не знает -   все равно!

Сергей Иванович довел завуча до кабинета.

-  Я сейчас сбегаю за медсестрой, - открыл дверь учитель.
-  Не нужно, у меня тут есть своя аптечка, - слабым голосом проговорила Белкина. – Спасибо вам.

Когда учитель физики вернулся в аудиторию, все уставились на него.

-  Медсестра в школе? – спросил директор.
-  Не знаю, - пожал плечами Сергей Иванович. – Она сказала, что у нее есть своя аптечка.
-  Что и требовалось доказать! – развела руками Вера Алексеевна. – Я не удивлюсь, что наша Белкина сейчас спокойно подкрепляет нервный стресс котлетками. Сама видела, как в столовой она  сама накладывала их в тарелку!
-  Ольга Ивановна, ведите педсовет! – встал из-за стола директор, повернувшись к завучу по воспитательной работе. – Я на минуту!

Почти бегом, впрочем, так он двигался по школе всегда, Баланов вышел из аудитории и помчался вниз. Закрывая за собой кабинет Белкиной, директор никого не увидел и толкнул дверь в методкабинет. Ангелина Федоровна сидела за столом и ела котлету, наколотую на вилку. Перед ней стояли две тарелки: с котлетами и квашеной капустой. Рядом – стакан компота и румяная булочка.

Увидев директора, завуч закашлялась. Баланов молча вышел и помчался к лестнице, ведущей наверх.

-  Простите, товарищи! Продолжаем работу, - сказал и сел, повернув голову к окну.

Минуты через две в аудиторию вошла Белкина, прошла к своему месту и села на краешек стула. До конца педсовета она не произнесла ни слова, а после его окончания пошла следом за директором, втянув голову в плечи.

-  Вера Алексеевна, - остановилась у стола собирающей бумаги Ходаревой Валентина Васильевна (Дубинина пришла в школу вместе с Белкиной и занимала должность завуча вместо Виктора Александровича, отказавшегося от кресла завуча и работавшего теперь чистым математиком), - зря вы так. Вы не забыли, что аттестуетесь?
-  Нет, прекрасно помню! А что, аттестующиеся педагоги на время аттестации должны забыть о честности, справедливости, порядочности?
-  Ну, характер! – в сердцах проговорила Дубинина. – Смотрите, не пожалеть бы…
-  Вы что, угрожаете мне? – Вера Алексеевна вышла следом за завучем кафедры математиков.
-  Предупреждаю, просто предупреждаю, - усмехнулась Валентина Васильевна, доставая ключ от своего кабинета, который находился через стенку от кабинета Белкиной…
-  Верочка, теперь она тебя съест! – подождала ее Галина. – А ты еще и аттестуешься.
-  Это не так просто, Галя! Успокойся, пожалуйста! Я этого не допущу!
-  И откуда ты такая? Мы все по сравнению с тобой, как серые мыши: все нас пугает, всего мы боимся!
-  Просто я давно поняла: в этом мире каждый – сам за себя! У меня нет родных и близких, нет родителей. Только маленькая дочь. Я – сама строю свою дорогу в будущее, для себя и для моей маленькой Ники. Вот и весь секрет. Что может сделать мне Белкина? Не даст первую категорию? Ну, и черт с ней! Пойдем уже домой, только за дочкой зайду.

Дубинина оказалась права: с аттестацией, вернее, с решением присваивать Ходаревой первую категорию или все же дать только вторую, начались проблемы.

Дело в том, что дня за два до итогового педсовета по утверждению характеристик аттестующихся, на уроке литературы в десятом «Б» классе учительница почувствовала, что с ней что-то происходит. До звонка оставалось две минуты, и Вера Алексеевна подошла к доске, чтобы записать только что разобранное домашнее задание, как почувствовала острую боль в груди.

-  Настя, - тихо сказала девочке с первой парты, - пожалуйста, позови медсестру.

Глянув на Ходареву, школьница сорвалась с места и выбежала за дверь. Завуч Белкина, сидевшая за последней партой на уроке Ходаревой, подняв голову, с удивлением смотрела вперед.

-  Стас, - обратилась педегог к соседу выбежавшей Насти, - запиши задание! – она протянула парнишке тетрадь с планами, ухватилась за спинку стула и тяжело села. В голове стало звенеть, стучать в виски, и - темнота.

Приехавшая «Скорая» забрала Веру Алексеевну с сердечным приступом. Вскоре в школу позвонили, что учитель определен на стационарное лечение в кардиологию.

-  Видно, тебе не все равно, - ругала подругу Галина. – Смотри, как нервничала, что сознание потеряла.
-  Галя, да не нервничала я на уроке, уверяю тебя! Сама не знаю, как это вышло! – виноватым голосом говорила Вера. – Спасибо за Нику! Что бы я без тебя делала!
-  А что мне Ника? – пожимала плечами подруга. – Олега покормлю, отправлю на работу, а сама с Никой шастаю по городу. Благо, каникулы! Болей себе на здоровье, правда, девочка моя?
-  Нет, неправда! Мамочка, когда ты уже домой приедешь? Я так скучаю! – обняла голову матери Вероника-Николь.
-   Я тоже скучаю, моя хорошая! – гладя дочку по голове, целовала ее мать. – Но надо обязательно пролечиться.

После выписки Вера Алексеевна несколько дней находилась дома. Как-то днем ей позвонила Ангелина Федоровна.

-  Здравствуйте, Вера Алексеевна! – услышала учительница елейный голос Белкиной, очень удививший ее. – Как вы себя чувтвуете?
-  Здравствуйте! По-моему, нормально. Что вас заставило позвонить мне? – Вере неприятен был звонок завуча, и она была уверена, что звонит та неспроста.
-  Хочу вас предупредить, что все характеристики аттестующихся учителей отправлены в РайОНО. И ваша тоже.
-  И – что?
-  Вы должны знать то, что мне объяснили в методкабинете:  прыгать через разряд нельзя. Это касается вас. То есть, нельзя получить первую категорию, не имея второй…
-  А-а, вот вы о чем. Хорошо, я зайду к Людмиле Митрофановне, попрошу документы по аттестации, прочту еще раз поянительную записку.
-  До свидания! – недовольно прозвучало в трубке. – Нам вы, значит, не доверяете?
-  До свидания! – положила трубку Вера Алексеевна.

В четверг, после окончания курса лечения, Ходарева вышла на работу. Еще в коридоре ее заметил директор.

-  Так, Вера Алексеевна, с выходом вас! Ну, и напугали вы нас своим приступом!
-  Моим? – удивленно подняла брови Верочка. 
-  Ну, не придирайтесь к словам! Идемте ко мне. Вам надо подписать составленную завучем характеристику.
-  Простите, а как же в РайОНО отправили ее без моей подписи?

Директор ответил что-то невразумительное и протянул учителю русского языка и литературы стандартный лист «А-4» с набранным на нем текстом. Достав очки, Вера Алексеевна стала читать свою характеристику.

-  Я не буду это подписывать! – закончив чтение, заявила она. – Кто вам сказал, что я согласна с предлагаемой категорией? Я претендовала и претендую на первую, а не на вторую! Я ведь ясно указывала это в заявлении на аттестацию! – она встала и пошла к двери.
-  Но вы не можете не подписать! – окликнул ее директор. – Мы все уже отправили в РайОНО!
-  А кто же подписался вместо меня? – в упор глядя на него, спросила Вера.
-  Все вопросы – к своему куратору! – вышел из положения Баланов.
-  А, может, сразу в прокуратуру? Я так понимаю, что речь идет о подделке моей подписи? Я не подписала и никогда не подпишу эту характеристику!
-  Что я должен, по-вашему, делать теперь?
-  Отзывайте характеристику, переделайте ее!
-  Но там стоят двенадцать подписей!
-  И – что? Я ее не подпишу! Будет гораздо хуже, если эта история будет муссироваться не только в РайОНО, уверяю вас, я пойду на это!

В этот же день после уроков Веру Алексеевну предупредила секретарь  Людочка:

-  Сегодня в пятнадцать часов будет заседание аттестационной комиссии по вашему вопросу! Смотрите, не уходите, Вера Алексеевна!
-  Привет, Вер! – подошел к ней бывший завуч, Алтухов Виктор Александрович. – Опять буянишь?

Женщина вкраце рассказала Алтухову об утреннем разговоре с директором.

-  Как? Ты не подписывала характеристику? А кто ж тогда…?
-  Он сказал, чтобы с этим вопросом я обратилась к Белкиной.
-  Вот как, значит? А мы-то все подписались, думая, что ты согласна с присвоенной категорией, - оправдываясь, говорил он. – Вот же зараза!
-  Виктор Александрович, я, наверное, не пойду на это заседание. Пусть подавятся!
-  Так, слушай сюда: ты обязательно пойдешь, это, во-первых! А, во-вторых: пусть камни летят на твою голову, не вздумай уйти. Стой до последнего! А там мы посмотрим, чья возьмет! – сердито бросил он и направился в кабинет к ведущему  учителю химии, Несмашной Вере Григорьевне.

На заседение все сошлись в кабинете директора. Вера Алексеевна ожидала в приемной. Людочка стучала на машинке, бросая на учительницу-бунтарку любопытные взгляды. Из-за закрытой двери ничего не было слышно.  Постучав, в кабинет директора вошла старая историчка, Зинаида Петровна, и быстро вышла.
-  За подписью ходила, - сказала она Верочке, блеснув беззубой улыбкой.
-  Зинаида Петровна, - покачала головой Вера, - вы же мне лично обещали!
-  Вставлю, обязательно вставлю! Я уже была у стоматолога на каникулах! – и шепнула украдкой. – Скажи, ты не боишься?
-  Чего?
-  Их там много, - ответила и пошла из приемной, оглядываясь и подняв кверху большой палец.
-  Вера Алексеевна! – услышала Ходарева из открытой кем-то двери кабинета директора.

Войдя туда, учительница поздоровалась и окинула всех взглядом. Присутствующие смотрели на нее, все до единого. Одни – с любопытством, другие – с гневом, третьи – с пониманием. Вера Григорьевна подмигнула своей тезке-бунтарке, Алтухов – кивнул головой, напоминая о недавнем своем предупреждении.

-  Мы собрались сегодня, товарищи, с одной - единой целью: нам надо разобраться с ситуацией, в которой оказалась наша школа по милости нашей коллеги, Ходаревой Веры Алексеевны, не желающей понять, в какое положение она ставит всех нас перед районным отделом образования. В какое позорное положение! – повысил директор голос.

Вера хотела вступить в разговор, но предупредительный жест Алтухова остановил ее.

-  Ангелина Федоровна, что вы имеете сказать по этому вопросу?
-  А что тут говорить, Александр Павлович? – встала Белкина. – Ходаревой присвоена категория, которую она заслуживает! Тем более, что я разговаривала с ней накануне, и она согласилась с моими словами…
-  И дала право подделать свою подпись, - не выдержала Верочка.

Лицо Белкиной стало медленно покрываться красными пятнами.

-  Прошу меня не перебивать! – повысила голос завуч. – О том, что вы невоспитанная особа, известно всему коллективу, но хотя бы тут ведите себя этично!
-  К делу, Ангелина Федоровна, к делу! – остановил завуча  директор.
-  Первая категория предполагает целый ряд условий, и первое из них: тетради! Я тщательно просмотрела тетради тех классов, где работает Ходарева. И что я там нашла?
-  Неужели сто рублей? – усмехнулся Алтухов.
-  Нет, Виктор Александрович, не сто рублей, а сто ошибок! Тетради проверяются нерегулярно, учениками не соблюдается орфографический режим, нет работы над ошибками после проверки…
-  Так они все-таки проверяются? – перебила Белкину Вера Григорьевна.
-  Не-ре-гу-ляр-но! – громко, по слогам повторила завуч.
-  Ангелина Федоровна, - снова вступил в разговор Алтухов, - Я сам буду платить тебе эту десятку за проверку тетрадей, только возьми на себя - проверку моих тетрадей! И потом: кто это сказал, что проверка тетрадей – главное в работе учителя? Светлана Васильевна, - обратился он к школьному психологу Андреевой Светлане Васильевне. – Что, по-вашему, главное в работе учителя?
-  Урок, конечно! – сняв очки, не задумываясь, ответила психолог.
-  Во-от! А уроки Ходаревой, плохие разве? – повернулся к Белкиной Виктор Александрович.
-  Никто не говорит, что у нее плохие уроки, - багровая от злости, отвела завуч.
-  Не только «не плохие», у Веры Алексеевны замечательные уроки. На семинаре директоров кто у нас давал открытые уроки? На семинаре завучей по воспитательной работе - классный час, повергший всех в восторг, проводился кем? Чьи статьи мы часто наблюдаем в местной печати?
-  И не только в местной, - добавила Вера Григорьевна, дополняя слова Алтухова.
-  Да дело ведь не только в том, заслуживаю я первой категории или нет, - встала Вера Алексеевна. – Кому это пришло в голову подделать мою подпись? А о тетрадях… Ангелина Федоровна, вы читаете русский язык в пятом классе, где каждая работа, классная или домашняя, должна быть проверена. Каждая! Но ни один из ваших учеников не видел в своей тетради ни одной оценки!
-  Тут не обо мне речь! – оборвала Ходареву завуч.
-  Конечно! – продолжала тем не менее Вера Алексеевна. - О вас речь идти не будет никогда! Как можно указывать на ошибки или недоделки завучу?
-  Так, все! Я вижу только один выход, - прервал спор директор. – Мы будем голосовать. Большинство голосов и определит категорию Ходаревой. Согласны?

Присутствующие пожали плечами.

-  Итак, кто за то, чтобы Ходаревой Вере Алексеевне присвоить вторую категорию, прошу поднять руки!

Вера хотела выйти, но опять поймала предупредительный жест Алтухова.

-  Так, пять человек, - сосчитал поднятые руки директор. – Голосуем за первую категорию. Поднимите руки, товарищи!

Вера чувствовала, как спина покрывается мелкими капельками пота. Было так тяжело, словно она поднималась на гору, еле двигая уставшими ногами.

-  Шесть! – подытожил Баланов. – Светлана Васильевна, а вы что же? – обратился директор к психологу.
-  Я воздерживаюсь, Александр Павлович! Я не видела ни одного урока Веры Алексеевны, а со слов, чьих бы то ни было, я судить не могу! Классные часы у нее всегда проходят на высшем уровне, но они не есть мерило работы учителя, поэтому я и воздерживаюсь!
-  Что же, большинством голосом Ходаревой Вере Алексеевне присваивается первая категория… То есть, мы будем ходатайствовать перед районным отделом образования о присвоении вам первой категории, - сказал директор, не поднимая глаз на Ходареву. – Заседание аттестационной комиссии закончено, товарищи!

В вестибюле стояли учителя, ожидая результата заседания.

-  Что? – первой подошла к подруге Снежнина.
-  Первая, первая, Галина Вениаминовна! – ответила за тезку «химичка» Вера Григорьевна. – Разве могло быть иначе? – стала подниматься наверх Несмашная вслед за членами аттестационной комиссии.
-  Здорово! Вера, кто голосовал «против»? – взяла подругу под руку Снежнина.
-  Кто? – стала припоминать «бунтарка». – Завучи все, конечно…
-  И Долматова? И Дубинина? - удивилась Галина.
-  Они подняли руки самые первые.
-  Но ведь ни одна из них не видела ни одного твоего урока!
-  И – что? Дубинина предупредила меня еще после того, декабрьского, педсовета. Ты что, забыла? Я же тебе рассказывала.
-  Так, еще кто?
-  Ну, кто еще? Директор, Белкина, пятого не помню…
-  Директор тоже? Я всегда думала, что он очень ценит тебя.
-  Может, и ценит. Только ему придется всю эту галиматью с подписью объяснять в отделе образования. Как он это будет делать?
-  Это уже его головная боль! – подошли к женщинам Сергей Иванович и Александр Сергеевич. – Молодец, Вера! Опять дала по мозгам Белкиной. Так ей и надо!

Эта история постепенно сотрется из памяти.
Тем более, что вечером Вере позвонят из Москвы.
-  Здравствуйте! Вас беспокоит издательство…, - услышала женщина и чуть не закричала от радости. – Желательно, чтобы вы приехали в Москву как можно скорее. Речь идет об издании вашей книги «Генетическая связь».

Начиналась новая страница жизни Веры Алексеевой.