Глава 32. Пашкин!..

Пашкин!..
 
Вошёл очень бойко и совсем не заметил Татианы Роберовны. Он был в дорожном картузе и в каком-то комическом рединготе до пят – и был весел до чрезвычайности.

– Ба! – закричал он при виде Тремелюдина, – вот так сюрприз! Я, признаться, не ждал, не ждал…

Тремелюдин заёрзал в кресле и умоляюще посмотрел на вошедшего следом Ашенбаха.

Тот засмеялся:
– В самом деле, приятный сюрприз… но, прошу вас, присаживайтесь. Вот сюда…
– Ну, уж нет! – наотрез отказался Пашкин. – Я с тобою рядом не сяду, довольно с меня белокурых. Я лучше вон к нему…

Он скинул картуз, небрежно плюхнулся в кресло рядом с Тремелюдиным и довольно развязно потрепал его по гребню.
– Ты ведь из Гроссен-Цапеля, верно? – спросил он и, не дождавшись ответа, объявил: – Бывал я у вас, бывал. Фельдмаршал Шварцкопф, помню, мне говорит: «Берегись, брат Пашкин, чтобы не услали тебя за Эльбу». «А может быть и за Прут», – отвечаю. Однако ж за Прутом не бывал, а у вас вот… саранчу истреблял. Созываю фермеров. «Фермеры, – говорю, – а знаете ли вы, что такое саранча?» – «Наказанье Божье, герр Пашкин». – «А можно ль бороться с Божьим наказанием?» – «Нельзя». Ну, я их по домам и отправил, а сам чрез неделю с отчётом к Дуденгоффу: жена у него, знаете ли, такая премиленькая вещь. Потом на кораблях в Гамбурге был. Целые трое суток кутили. Да, бывал я у вас, – засмеялся Пашкин, – ох бывал. Сказал бы и – «бывывал», да ведь этого и трезвому не выговорить. А теперь я, брат, из Тотьмани и, поздравь, по дороге продулся в пух! Поверишь ли, что никогда в жизни так не проигрывался. Ведь на мне теперь нет ни жилета, ни сюртука! Вот, смотри! – здесь он вдруг распахнулся: и точно, на нём не было ни жилета, ни сюртука; сверх того, не имелось и панталон. – Видишь, братец, каким я нынче Митрофаном Бельведерским! Не знал, как до дому дотащиться, а потом думаю: «да и чёрт с ним»! – сказав это, Пашкин махнул рукой. – В Тихомирове одна дама хотела вытянуть из меня обещание не играть. «Вы игрой, – говорит, – уготовите себе адские муки». Ну, брат, если б ты знал, чего я только от неё не наслушался! Тут тебе и погибель души, и чёрт знает что. И ведь если б хорошенькая, а то такая труперда, да к тому же рябая, словно черти горох молотили!.. Рассердилась, что я пьян: «У вас что, – говорит, – в глазах двоится?» – «Нет, сударыня, – отвечаю, – рябит». А то вот ещё одна прелесть… лежит на кушетке в неглиже и говорит: «Пашкин, бросьте игру, хотя бы ради той, которая вас так любит. Её долготерпение и самоотверженность заслуживают награды!» – «Сударыня, я предпочёл бы скорее умереть, чем не играть!» И потом… – здесь он быстро добавил кое-что… по-французски, потому что Иван Януарьич потом божился, что явственно расслышал неприличное в русском обществе слово.
– И как это следует понимать? – осторожно осведомился он.
– Как «хрен тебе в саше», – сказал Пашкин.
– Однако суровое выражение. Стоит ли применять его к даме?
– Не применял бы! Ей-богу, не применял бы! Не пристань она со своими глупостями… только, братец, по всем твоим рассуждениям я уж вижу, что ты не игрок.
– Отчего ж не игрок, Арчибальд Сергеевич? Вся жизнь – игра.
– И ты думаешь, верно, что хорошо играешь?
– Ну, вам-то меня, пожалуй, не обыграть.
– Вот как?.. Да твоё счастье, что я продулся, а то бы я, как честный человек говорю, до нитки б тебя раздел. Стоило тебе только поставить карточку. А впрочем, на днях мы сочтёмся со Снохачевым, так вот тогда я посмотрю, посмотрю, какой ты игрок! И какой ты кутила. Эх, братец, что за кутежи мы устраивали: и шампанское тебе, и венгерское, и цыгане… и все «in vino veritas!» – кричат»!.. Не помню, где подобрал, – верно, у Жуковского. Он ведь рукописей не марает: напишет на бумажке и приклеит. А бумажка-то возьми да и отклейся. Я, брат, сразу под стол и бумажку – в карман: что Жуковский бросает, то нам пригодится. Эх, брат, как мы кутили… чёрт возьми! Жаль, тебя с нами в России не было. Веришь ли, что не только наша компания, а и все, кто там были… как начали мы, братец, пить… Кюхельбекер, князь Горчаков, Пушкин… смерть как люблю его! – такой славный… «Наполним бокалы, – говорит мне, – содвинем их разом!..» А барон Дельвиг… ах, брат, как жаль, что ты с ним незнаком! Вот уж, можно сказать, истинный джентльмен. Что ему ни скажи, он на всё отвечает: «забавно». Мы всё были с ним вместе. Я ему показал знаменитого Широкова, «потерявшего всю карьеру из-за ног». Он служил государевым истопником, но так вонял ногами, что государь послал его к доктору. Доктор велел бедолаге мыть ноги водкой, – ну, тот, натурально и спился. А какого вина отпустил нам Пономарёв! Лучше я пил только у Доминика да ещё в Колокольце… как славно мы тогда пили с королевскими гусарами – с Распоповым, с князем Чрезвычайным!..  Они хотели сделать мне ванну из шампанского. Вообрази, разом все закричали: «Давайте сделаем ему ванну из шампанского!» Я бы не прочь поплескаться в шампанском, но спешил: ехать надобно было.

– Вот что значит быть народным кумиром, – льстиво заметил Иван Януарьич, – всё в разъездах, в заботах…

– Да брось ты, – воскликнул Пашкин, – а то ты как те дураки, что приходят ко мне на квартиру: хотим, дескать, увидеть великого поэта. Я раз вышел: «Ну что, увидели? До свиданья». Вот как друг говорю тебе: брось.
– Брошу, – кивнул гребнем Тремелюдин, – брошу.
 – Ай, молодец! Ай, душа моя!.. Вот порадовал!.. Да нас с тобою, можно сказать, судьба свела… дай я тебя поцелую… только не обожги…
 – Да не стоит…
– Нет, стоит! Ещё как стоит!.. Эх, как мне жаль, брат, что мы с тобою не можем сейчас же закатиться к Доминику! Я бы свёл тебя там с Шевырёвым. Уж как бы вы с ним поладили! Это, знаешь, такой человек, что едва только выпьет, становится настоящим Цицероном. «Ах, Шевырёв – говорю я ему, – ну зачем ты не всегда пьян!» Смеётся. Да, он вам не то, что какой-нибудь князь… не хочу даже имя его называть, а скажу только: редкостный скряга, – однажды, вообрази, таким вином нас попотчевал, что ты, верно, и сроду не пробовал подобной дряни. «А поверите ли, – говорит, – что, тому шесть месяцев, нельзя было этого вина и в рот взять?» Да уж как не поверить? – «Поверю». Нет, брат, Шевырёв – это просто ого!.. Или Дорохов, а? Этот и на бильярде, и в банк, и во всё что захочешь. Ты бы, право, на него не нарадовался: он такой забияка, бретёр, в какой раз разжалован, а всё за своё. Эх, а как мы играли с ним в Кочетыге! Я тогда тыщу червонцев прокипятил Астафьеву. После уж немного отыгрался по мелочи. А Дорохов… вот, брат, игрок так игрок! В один день, помню, выиграл рысака, сердоликовый перстень и триста червонцев; потом всё спустил, так что даже пришлось ему брать деньги у денщика, – и опять отыгрался, бестия, чуть не вдвое против прежнего. А какой, если б ты только знал, он ходок! Мы с ним раз волочились вдвоём за одной. Не баба – крепость: тут вам и долг, и верность, и вообще все возможные добродетели… я и подумал: «А, чёрт с тобой!» Плюнул да покатил к приятелю, а там уже пунш. Веселились тогда до упаду: князь Чрезвычайный так и сыпал анекдотами – и всё эротического пошиба. Вообрази, рассказывал, как играл с барышнями в прятки в своём имении и так схоронился в парке, что девицы, не доискавшись, стали звать: «Где вы, князь? Где?» – «Во мху я по колено! – кричит. – В болоте!» Ух, как мы смеялись! как смеялись… Как смеялись!.. А Дорохов между тем подкатил к нашей даме и такие речи повёл насчёт добродетели…  –  уговорил-таки! Это он называет: настоять на своём. Я бы тоже, брат, настоял, да охоты не было. Вот в Тихомирове, помню, в собрании… Я только что подхватил одну прелесть и приказываю музыке: «Мазурку», – а полковник Седов (мы с ним после стрелялись) подходит ко мне и объявляет, что сейчас все будут плясать вальс. «Ну, вы вальс, – отвечаю, – а я мазурку». И пустился себе по всей зале. А какие там молодайки! Я, брат, не пропустил ни одной; хорошо, ночи тёплые, – отведёшь её в кущи, а уж там с Божьей помощью…

– …АХ!!! – Татиана Роберовна словно подкошенная рухнула в своём углу.

Тремелюдин бросился к ней. Пашкин недоумённо оглянулся… и исчез, – только лёгкий дымок вился над его опустевшим креслом, но вскоре и он рассеялся… – да, исчез окончательно. Ашенбах открыл окно и, вздохнув, направился в угол, где пролегала без чувств Татиана Роберовна, а над нею уже склонялся Иван Януарьич:

– Ай да Пашкин, – приговаривал он, обследуя распростёртые перед ним коматозные прелести, – ай да Пашкин!..


Между тем, пневматические вольности...
http://proza.ru/2025/09/30/1044