Последнее искушение Ильи Муромца

          - Илья!
          Крик был очень сильным, Илья Муромец понял, что сейчас его будут бить, возможно, даже ногами. Он весь группировался, сжался в комок.
          Дверь отворилась и…
          Бах! Бах! Бах!
          Василиса не жалела ни себя, ни кочерги (она железная, что ей сделается). Била от души, вкладывая в каждый удар женскую обиду.
          Илья терпел. Стойко переносил удары, словно его не любимая жена била, а пытали немецкие псы-рыцари.
          Последнего удара Муромец не выдержал.
          - Да сколько ж мне терпеть?! – закричал он, и кочерга в миг оказала в его руках.
          - Ай! – вскрикнула Василиса и попыталась спрятаться за дверью.
          - Илья Муромец одним движением сорвал тяжелую дверь с петель.
          - Илюша! Хватит! – кричала меж тем Василиса. – Полно! Брэк!
          - Я тебе покажу брэк! – свирепел Илья и продолжал. – Доколе я, старый, заслуженный, ветеран всех древнерусских воин и заграничных походов русской армии буду терпеть жену неразумную?!
          - Илья! Не надо!
          Муромец не бил жену, не гонял в нижней рубашке сапогом по двору, не одевал ей хомут на шею… Короче, не делал всего того, что обычно мужья делали с женами на Руси.
          Старик просто щелкнул жену по лбу…
          Василиса улетела в горницу.
          - Вот тебе и кочерга твоя! – закричал ей вслед богатырь.
          С этими словами Илья Муромец завязал железную кочергу узлом и бросил на пол.
          В глубокой задумчивости старик пошел на конюшню.
          Бурка Пятый оторвался от корыта, поглядел на хозяина в недоумении. Поздний приход Ильи не означал ничего хорошего, наверно, завтра опять в поход.
          «Почему я не родился ослом или мулом? – с грустью подумал конь. – Тех, по крайней мере, за тридевять земель не гоняют…»
          - Ах, ты, Бурушка мой косматенький, -  начал старик, при этом дыхнув злодейским перегаром. – Всего ли у тебя достаточно? Не обижают ли тебя слуги, конюхи?
          Конь удивленно поднял одну бровь.
          «Сказал бы я тебе пару ласковых, -  подумал он, -  жаль, только говорить не умею! Всё твои слуги разворовали, растащили. Овес с плесенью. Воду дают плохую. Моют только по праздникам – на Николу Вешнего да Флора и Лавра. Понял меня? Андестенд, урод? Ферштейн, балда?»
          Мысленно закончив свою гневную обличительную речь, Бурка подмигнул хозяину.
          «Опять глюки, -  решил Илья. – Пора завязывать…»
          - Ничего, в монастыре тебе пить не дадут, -  вдруг услышал старик.
          В двух саженях от него на куче сена сидел… чертенок. Чертенок был маленький, не больше кошки, с остренькими рожками и розовым пятачком.
          - Свят! Свят!
          Илья поднял руку, чтобы перекреститься.
          - Э, погоди! – закричал чертенок. – Послушай сначала, что скажу.
          Муромец остановился.
          - Говори, -  потребовал он.
          - Давай помогу от жены избавиться, -  предложил чертенок. – Ведь по здравому разумению, зачем тебе жена? Ведь женщины уже не хочется?
          Илья молча кивнул. Чертенок говорил правду, но пока не открыл ничего нового. Дельного тоже не сказал.
          - Давай посадим ее в мешок, -  меж тем шпарил черт,  - да в воду? Можно, конечно, с камнем в омут. Или живьем в землю закопать. Однако, это жестоко, даже по азиатским меркам.
          Муромец почесал в затылке.
          - А потом чего? – поинтересовался он. – Снова жениться? Нет, благодарствую, я и с Василисой досыта нажился. Да и стар я…
          - Я помогу,  - заверил чертенок. – Знаю способ, имею средства заморские : «Виагра», «Вука-вука», «Золотой корень» и травки всякие… Омолодим, будь спокоен!
          – Как рассчитываться? – спросил Илья. – У меня злато-серебро есть, каменья самоцветные, жемчуга бесценные.
          Чертенок поморщился, замотал головой:
          – Этого не надо!
          Старик уже начал понемногу трезветь, поэтому фигура черта становилась более призрачной.
          – Чего ты хочешь, я уже догадался! И вот тебе мой ответ. Накося - выкуси!
          С этими словами старик показал нечистому кукиш. Чертенок жалобно заскулил и исчез с угрозами, оставив после себя легкий запах серы.
          Стены конюшни затряслись от молодецкого ржания. Смеялся Бурка.
          – Ай да хозяин! Ну, прям экзорцист! Черту – кукиш! Сплошной крутяк!
          Илья дико взглянул на коня, обхватил голову руками и упал в сено…


          В это время Алеша Попович проснулся за столом под сосновой доской, где знаменитый Вася Совин изобразил трех богатырей. В руке Алеши было зажато писало, пальцы онемели.
          На куске бересты неровными буквами было нацарапано: «Ай, и собрался Илья Муромец в дальнюю дорогу, монастырь искать…»
          Алеша чуть не подскочил над столом. Он мог поклясться чем угодно, что этого не писал!
          «Постой, – подумал Попович, – ведь Илья и в самом деле в монастырь собирался. Еще прошлой осенью, а сейчас начало лета».
          За окном был июнь.
          «Ой, чует мое сердце, ввяжется он в какую-нибудь историю. В монастырь не уйдет, а притащит в Киев какого-нибудь Соловья-разбойника… Я с ним поеду!»
          Алеша Попович незамедлительно кликнул отрока.
          Явился молодец в зеленых портах, коротких сапожках и белой рубахе навыпуск.
          – Отрок Ваньша по вашему приказанию прибыл! – отрапортовал он.
          – Шею помыл! Сапоги почистил! – закричал Попович. – Упал, отжался!
          Отрок упал на кулаки и мигом произвел два десятка отжиманий.
          – Седлай, Ванюша, коня Мига, – сказал Алеша.
          – Какого Мига? – спросил отрок.
          – Не понял, воин? – Попович приподнял одну бровь. – Ты поссориться со мной хочешь? Мига № 29 давай! Времени пятнадцать минут! Время пошло! Бегом!
          Отрок испарился.
          Алеша Попович спешно начал собираться в дальнюю дорогу.
          Когда он вышел из избы, оседланный конь уже стоял у крыльца. Отрок на завалинке лузгал семечки. Все существо его выражало полное удовлетворение отъездом Алеши Поповича.
          Провожать Поповича в опасное путешествие пришли едва ли не все обитатели казарм: зеленые отроки, еще вчера взятые от мамкиной юбки, опытные воины, седые ветераны. Кто-то уже сбегал за медовухой.
          На телегу, стоящую полгода возле забора, влез красноносый воевода.    Воевода дыхнул вчерашними дрожжами, от чего все мухи и оводы сдохли в радиусе трех сажен. 
          – Россияне! Соотечественники! Товарищи по оружию! – начал он. – В этот знаменательный день… Кстати, какое сегодня число?
          – Пятнадцатое! – крикнули ему.
          Воевода крякнул и продолжил:
          – Мы провожаем в дальнюю дорогу нашего уважаемого и горячо любимого Алешу Поповича! На прощанье хочется пожелать доброго пути, ярких впечатлений, незабываемых встреч и доброй охоты.
          – Доброй охоты всем нам, – отозвался Алеша.
          Воины оживились. Послышались возгласы:
          – Давай, Алешка!
          – Не подкачай, Попович!
          – Даешь Змея Горыныча в четыре удара!
          – За это надо выпить! – крикнул воевода.
          – А мы не возражаем! – отозвались отроки, воины и ветераны. Выпить хотелось всем. Особенно на халяву, потому как на дармовщину и уксус сладкий, а яблочный уксус – тем более.
          Небольшой бочонок медовухи махом опустел. Побежали в лавку за вторым.  Подвыпившее старичье уже начало тянуть любимые песни: «Дуняшу», «Ой, что ты, молодец, не весел?», «На поле копья грохотали», «Шел отряд по бережку».
          Таким образом, Алеша выехал из казарм только через два часа.
          Минут через пятнадцать, он остановил коня посреди улицы и долго размышлял, куда ехать. Наконец он зевнул и направил коня к дому Ильи Муромца. 
          Еще не доехав до дома Ильи, Попович начал встречать горожан с подбитыми глазами, перевязанных.
          Ворота дома Муромца были открыты настежь. В подворотне валялся саженый запор, сломанный аккуратно посередине.
          Дворовый пес сидел в конуре и трясся, при этом собака закрывала себе глаза лапами. По двору ходили очумевшие куры и петух без хвоста.
          Поседевшие слуги жались по темным углам.
          «Наш Геркулес был во гневе», – с гордостью подумал Алеша.
          Попович вошел в сени, поднялся по ступенькам. Дверь отсутствовала. В доме был страшный беспорядок. Создавалось полное впечатление, что здесь прошла орда царя Калина, либо плясал пьяный в дугу Змей Горыныч.
          – Смешно, – сказал Алеша Попович, подняв завязанную в узел кочергу.
          Жену Ильи Попович обнаружил по голосу. Глупая, но гордая баба пряталась на чердаке и тихонько подвывала.
          Алеша подставил к чердаку лестницу и поднялся наверх.
          – Василиса? – поинтересовался он, выглянув из-за печной трубы.
          Женщина перестала выть и сказала:
          – Это я.
          Алеша вышел полностью и закричал:
          – Василиса Ставровна, вы обвиняетесь в разрушении семейного быта и приговариваетесь…
          Баба упала в обморок.
          – Ну, я так не играю, – обиженно прогнусавил Попович. – Пошутил маленько, а она сразу в обморок!
          Пришлось Алеше брать Василису на руки, тащить вниз. Погрузив безжизненное тело на постель, Попович в течение нескольких минут гонялся за слугами. Поймал самого старого, хромого и глухого деда.
          – Нашатырь в доме есть? – спросил Алеша.
          – Ась? – закричал старик, сложив ладонь воронкой и приставив к уху.
          – Нашатырь! – громче повторил Попович.
          – Нет! – закричал в ответ старик. – Мы его весь на Пасху выпили!
          – А есть чем боярыню откачать?
          – Нет.
          Не добившись от старика никакого толку, Алеша сел в изголовье кровати. Посидев в раздумье минут десять, он решил прибегнуть к старому проверенному средству.
          Богатырь наклонился к самому уху Василисы и крикнул:
          – Мышь!!!
          Эффект был потрясающий. От визга у Алеши заложило ухи. Женщина не только очнулась, но и заскочила на печь.
          – Где Илья? – не давая женщине опомниться, закричал Попович.
          – Уехал.
          – Куда?
          – Не знаю-ю-ю, – Василиса снова завыла.
          – Давно.
          – Да-а-а.
          Все стало ясно. Алеша безнадежно опоздал. Илья, наверно, давно пылил в чистом поле.
          Помахав Василисе рукой на прощанье, Алеша вышел из дома. Уже на улице он не удержался и оторвал ставень.
          Взобравшись на коня, он поехал со двора с печальной песней. Песня называлась «Плачь последнего в селище мужика»:

                Я сегодня до зари встану
                Сам найду и сам тресну,
                У соседа оторву ставню,
                Всё равно я тут один местный.

                *  *  *  *  *

          Добрыня Никитич начал день как обычно. Старик проснулся рано, ходил по двору. Потом со скуки прополол две грядки моркови, наколол дров. Дождался завтрака, скоротал время до обеда. После обеда лег и уснул.
          Приснился Добрыне печальный Илья Муромец, который поднимался на высокую гору. На вершину его тянула изможденная кобыленка. Сам Илья ругался матерно, при этом слезы текли по небритым щекам.
          – Что с тобой, Илюша? – во сне спросил Добрыня.
          – Маюсь, – ответил Илья. – Монастырь ищу, чтобы душа успокоилась…
          Добрыня Никитич проснулся в холодном поту. Кликнул слуг, велел принести холодного квасу с хреном.
          Слуги явились с квасом, а старая жена Добрыни с упреками:
          – Не пил был холодного, а то простудишься.
          – Молчи, женщина! – отрезал старик и опрокинул в себя целый ковш. После этого утер губы и приказал:
          – Собери чего-нибудь в дорогу, уезжаю.
          Жена побледнела.
          – Когда вернешься? – со страхом спросила она.
          – Дня через два, – сказал Добрыня. – Может быть, через пять. Поеду с Ильей Муромцем до одного святого монастыря.
          Женщина немного успокоилась.
          – Свечку поставишь? – попросила она.
          – Конечно, – ответил Добрыня Никитич. – Самую большую и толстую.
          Слуги быстро оседлали самого смирного коня Пушка. Усадили Добрыню в седло и проводили со двора, как паломника по святым местам.
          – Мой муж поехал в сам град Иерусалим, – похвасталась Добрынина жена перед соседками.
          Соседки молча завидовали.

          Богатыри встретились около четырех часов по полудни у городских ворот. Алеша Попович показался со стороны ткацкого квартала в сопровождении двух румяных вдовушек средних лет. Женщины шли, держась за стремя богатырского коня.
          Добрыня Никитич выехал от рыбных рядов. При этом к седлу смирного коня Пушка была привязана корзинка, из которой торчал хвост приличного судака.
          Друзья остановили коней. Остановились вдовушки. Замер в корзинке судак.
          – Здрав будь, Добрыня Никитич! – закричал Алеша так громко, что голуби рванули в небо с крыши Софийского собора, и начали метко гадить на прихожан. –   Далеко ли ты собрался?
          – Здравствуй, Алеша, – спокойно ответил Добрыня. Голуби немного успокоились, обстрел прекратился. – Видать, снова Илью Муромца выручать приходится.
          Добрыня Никитич хотел вспомнить случаи, когда они уже выручали Илью, но ничего не вышло. Почему-то вспомнилась только Василиса с кочергой.
          – Сон мне привиделся чудный и страшный, – сказал Добрыня и поведал товарищу про высокую гору и худую кобыленку.
          Алеша Попович выслушал внимательно, крякнул и сказал:
          – Не поверишь, писало само нацарапало про Илью и монастырь.
          – Эй, малый! – крикнул Алеша привратнику. – Давно ли проехал здесь богатырь Илья Муромец?
          «Малый» был годами едва ли не старше Поповича. Имел на щеке глубокий шрам от сабли степняка. Голова привратника была седа, а снятый шлем в двух местах пробит, в трех измят.
          – Давно, – сказал привратник без эмоций. – Едва петухи прокричали, как он проскакал.
          – Что спрашивал? – поинтересовался Добрыня.
          – Все про какой-то монастырь допытывал. Как добраться, да кто так игумен?
          – Ну, и как туда попасть? – спросил Алеша Попович.
          – Если ты куда-нибудь хочешь попасть, надо идти прямо и никуда не сворачивать, – сказал привратник, улыбнувшись. Зубы у него были белые и ровные.
          – Понятно, – кивнул головой Добрыня. – Только хотелось бы знать, так сказать, в общих чертах, куда он поехал.
          – На закат солнца.
          – Поехали, Алеша, – сказал Добрыня, – еще нагоним.
          Услышав эти слова, вдовушки подняли страшный вой, судак принялся биться головой и стенку корзины и что-то кричать на рыбьем языке. Однако остановить богатырей было уже невозможно. Они поддали коням пятками под ребра и выехали за ворота.
          Тут из тени, которую отбрасывал, прислоненный к воротам щит привратника, выскочил маленький чумазый чертенок. Потирая лапки, он припустил следом за богатырями.

          Илью они встретили уже на закате. На берегу тихой луговой реки Муромец жег костер и сушил над ним мокрые портянки. Рядом Бурка Пятый гулял по высокой траве и грезил о красивой гривастой кобыле.
          - Здравствуй, Илья Иванович! – закричал Алеша.
          Муромец едва не уронил портянки в огонь.
          – Вы откуда взялись, братья-товарищи? – спросил он. – Как меня нашли?
          – Откуда взялись, там уже нет, – сказал Алеша Попович, – а нашли мы тебя случайно, по запаху. От твоих портянок, Илья, комары и мухи за версту мрут!
          Старики захохотали.
          – Знаем, Илья Иванович, мы твою беду, – сказал Добрыня, когда чувства немного улеглись. – Посему решили с тобой монастырь искать.
          – Это дело обдумать надо, – сказал Муромец. – Надо подорожники вынимать.
          – Постойте! – крикнул Алеша Попович. – Ведь у нас судак есть! Давайте его в золе испечем.
          Услышав опасное предложение, судак забился в корзине.
          Добрыня изловил рыбину и хотел уже потрошить, как вдруг судак заговорил человеческим голосом:
          – Не троньте меня, богатыри! Я за это вас чудесным даром награжу. Скажите только: «По судакову велению…», и все будет.
          – Э, родной! – сказал Алеша Попович. – По сказках по щучьему велению! Никакого судакова веления там нет! Жарить - и точка.
          - Подожди, Алеша, - остановил товарища Добрыня Никитич. - Пусть сначала докажет, что это не обман.
          – По судакову велению, - начал Алеша Попович. – Появись здесь бочка медовухи.
          – Не много ли будет? – поинтересовался судак. – Не упьетесь? Попроси, что поменьше.
          – По судакову велению, появись здесь бочонок медовухи.
          – Попроси, что поменьше.
          – По судакову велению, появись здесь ковш медовухи.
          – А поменьше?
          – Появись здесь чарка бражки…
          – Поменьше…
          Илья Муромец, слушая весь этот разговор,  почесал в затылке и сказал:
          – Появитесь здесь тридцать три кошки, – и добавил, – самых голодных…
          Тут словно тучка набежала, и с диким мявом посыпались на луг кошки разных расцветок: белые, черные, серые, дымчатые, рыжие, трехшерстные, полосатые, шахматные, в клеточку и кружочек.
          Через несколько минут на лугу было как раз тридцать три кошки. Сверкая глазами, звери начали подбираться к богатырям.
          – Помогите! – закричал судак. – Пожелайте, чтобы они исчезли!
          – А бочка медовухи? – напомнил Илья Муромец.
          – Будет тебе бочка, – заверила рыбина, – даже две.
          – По судакову велению, – сказал Илья. – Улетите кошки ветром восточным…
          Тут же поднялся страшный ветер. В воздухе замелькали усатые головы, хвосты и лапы. Через полчаса кошачий дождь выпал в Киеве…
          Появилась бочка медовухи. Следом за ним вторая, а рядом… старый знакомый Абрам Моисеевич.
          Абрам остолбенел, даже пейсы встали дыбом. Можем от страха, трактирщик выдал целый стих:

                Налетай – торопись,
                Покупай – опохмелись.

          – Погодь, карась! – сказал Илья. – Мы Абрама не заказывали!
          – А я думаю, что Абрам очень кстати, – сказал Добрыня Никитич. – Помните, кто у нас молодильные яблоки увел?
          – Где яблоки, ирод? – спросил Алеша Попович.
          И бросился на Абрама.
          Трактирщик наконец вышел из ступора и закричал:
          – Я не виноват! Бес попутал?
          – Какой бес? – поинтересовался Илья. – Маленький, на кошку похожий?
          – Он самый, – согласился Абрам Моисеевич.
          – Он и в самом деле не виноват, – сказал Илья Муромец.
          – Отпустите меня, братцы, – попросил Абрам. – Ну, зачем я вам нужен?
          Богатыри задумались. В самом деле зачем? Чтобы что-нибудь украсть? Или кого-нибудь обмануть? Помнится, он простое яблоко за две тысячи рублей продал.
          – Давайте ему просто морду набьем, – предложил Алеша Попович. – По-нашему, по-простому, по-русски. 
          – Я начну, – сказал Илья Муромец.
          Однако Добрыня товарища остановил.
          – Жалко мне его, – сказал он. – Тщедушный он какой-то, чего доброго, помрет. Надо другое наказание придумать. Какие есть мысли, братья-товарищи?
          Мыслей не было. Все понимали, что Абрама Моисеевича надо наказать, но не знали как.
          – Погодите, – сказал Илья. – Нам этого трактирщика судак приволок. Пусть он с ним и разбирается. По судакому велению, иди-ка ты, Абрам…
          И Муромец выразился совсем нелетописно.
          – Уточните маршрут, – попросил судак. - Куда ему идти?
          – На Кудыкину гору! – закричал Илья.
          Раздался удар грома. Речка, костерок, волшебный судак и Абрам Моисеевич исчезли, а богатыри оказались в дремучем лесу, при этом на лошадях и трезвые.   
          – Ё мое! – закричал Илья. – Что ж я наделал? Судак, волшебный судак пропал…
          – Бочонок тоже, – добавил Алеша Попович, – с медовухой…
          – Два бочонка, – уточнил Добрыня.
          Среди леса возвышался какой-то холм, а может и не холм. Может курган или древнее укрепление.
          – Горбатая гора, – предположил Илья Муромец.
          – Скала, – поправил Добрыня Никитич.
          – Гора-убийца, – сказал Алеша Попович.
          Тут бы богатыри и заспорили, если бы не заметили сосновую доску, прибитую к березе. На доске белой краской была нанесена вязь славянских букв.
          – Памятник природы «Кудыкина гора», – прочитал вслух Алеша Попович и махнул рукой на закат солнца. – Нам туда.
          – А почему не туда? – Илья Муромец махнул на восток.
          – Мы оттуда только что приехали, – сказал Алеша.
          – Логично.
          – Не желаете экскурсию по достопримечательностям? – вдруг услышали старики и обернулись.
          В пяти саженях от них стоял дедок в белой рубашке и большой коричневой шапке. Всем своим видом старичина напоминал огромный гриб-боровик.
          – Ты кто? – поинтересовался Илья Муромец.
          – Я – Иван Кудыка, хозяин этого места, - с достоинством ответил старичок. – В своем музеуме я и директор, и главный хранитель, и экскурсовод. Ну, так что будем экскурсию заказывать? Или входные билеты купите и сами полезете?
          – Куда? – спросил Илья, совершенно обалдевший.
          – Как куда? На гору.
          – На хрена нам на гору лезть? – поинтересовался Алеша Попович.
          - О, вы интересуетесь, зачем лезть? – изумился Иван Кудыка, директор памятника природы. – Я вам скажу. Памятник этот уникальный. Образован еще в палеолите, ледником, который спускался с севера. В мезолите ледник отступил и появилась Кудыкина гора. В период неолита местность уже была достаточно обжита людьми. Здесь находились стоянки охотников и рыболовов. Не случайно на западном склоне были найдены каменные орудия и рыбьи кости…
          – Ты сейчас на каком языке говоришь? – спросил Илья Муромец.
          - На русском, – ответил старичок.
          – Что ж я ничего не понимаю?!
          Старик снял шапку, утер пот со лба и сказал:
          – Проще говоря. Гора эта весьма и зело любопытна. Для русичей открыта, а иноземцам недоступна, яко кладезь с ключевой водой. В стародавние времена, праотцев наших, вечная им память, в бытность пророка Ноя нанесло водой песка желтого. Вода та по времени схлынула, и встала гора среди леса стоячего. Да ту гору высокую не одолеть ни пешему, ни конному.
          – Уже понятней, но не все, – сказал Илья.
          Иван Кудыка вспотел еще больше и начал:
          – Вот блин, хрен с редькой! Вырос бурелом – не проломишься. А среди него торчит гора, как прыщ на заднице, как волосок на лысине, как тополь на Плющихе. Слабо на горушку забраться?
          – Спорим, что я мигом заберусь? – спросил Алеша Попович.
          – Были и до вас ухари, - махнул рукой Кудыка. – Да и тех за милу душу раскалывали. Куда тебе – надорвешься!
          – Ты не нарывайся, старый! – рассердился Алеша. – Я не посмотрю, что ты такой грамотный. У нас Добрыня Никитич поученее тебя будет.
          Тут произошел ученый спор или диспут двух великих умов современности Ивана Кудыки и Добрыни Никитича.
          – С точки зрения банальной эрудиции, не каждый индивид способен… - начал Иван.
          – …правильно воспринимать тенденцию парадоксальных изменений, проходящих через временной интервал, – закончил Добрыня и сказал. – А теперь, охальник, я тебя прошу. Извлеки-ка корень квадратный из 3025-ти.
          – Это просто. Ответ: 55.
          – Ты что, дурень? – закричал Илья Муромец. – Посложней ничего спросить не можешь?
          – Могу, – сказал Добрыня. – Вычисли-ка мне, грамотей-книгочей, скорость полета стрелы каленой. Только для этого встань к березе, на которой доска прибита и стой, не шелохнись.
          – Упокой, Господи, душу раба твоего Ивана… – начал Илья и перекрестился. 
          Дедок охнул и провалился сквозь землю.
          – Эй! – крикнул Алеша Попович. – А как же экскурсия по достопримечательностям?
          – Не, – поправил Илья Муромец. – По музеуму.
          – Давайте, гору объедем, – предложил Добрыня Никитич, – и всё сами посмотрим.
          Как только богатыри отъехали от березы с прибитой доской, как наткнулись на несколько торговых лавок, сидящие в них лешие предлагали местные сувениры: древесные спилы с нарисованной Кудыкиной горой, камушки с надписями, ракушки (будто бы со дна древнего моря). Присутствовали также всевозможные карты и путеводители, выполненные на китайской бумаге, европейском пергаменте и родной отечественной бересте.
          Добрыня Никитич не удержался и купил у лешего карту местности.
          – Далеко ли отсюда до русского города Киева? – поинтересовался он.
          – Далековато, – проскрипел леший в ответ.
          Сориентировавшись по купленной карте, богатыри поехали на закат солнышка.
          – Хочу спросить тебя, Добрынюшка, – сказал Илья. – Что это за музеум такой?
          – С греческого это переводится как «храм муз», – ответил умный Добрыня Никитич.
          – А музы кто такие?
          – Девки с крыльями.
          – Перуницы что ли? Или нет? Валькирии!
          – Музы не с мечом, а с гуслями или гудком являются, – уточнил Добрыня.
          Илья только плюнул в ответ.
          Лес стал редеть. Показался плетень с тремя горшками. А минут через пять старики остановились около приземистого здания, до самых окон вросшего в землю.  Земля имелась и на крыше избы. Она буйно зеленела травой, желтела одуванчиками.
          – Эй, хозяин! – позвал Алеша Попович.
          На шум из дверей показалась огромных размеров баба, одетая в лохмотья. Непомерно большие груди, похожие на два холщовых мешка, висели до пояса. Мутные глаза глядели недобро.
          – Вы кто такие? – закричала баба, при этом рот ее страшно перекосился. Зубов в нем было всего два.
          – А ты кто такая? – спросил Алеша Попович, на всякий случай, нащупав рукоять меча.
          – Я – Кузькина мать! – ответила баба (старикам показалась, что с достоинством).
          – Мать-перемать! – заругался Добрыня Никитич, но взял себя в руки и сказал. – Вообще-то я тебя не так представлял. С рогами и хвостом. А ты вроде и ничего, симпатичная.
          Тут и баба немного успокоилась, даже покраснела, давно, видать, ей таких слов никто не говорил. Ее ведь чаще чертовой матерью или чертовой бабушкой величают.
          – Не серчай, мать достопочтенного Кузьмы, – продолжал меж тем старик, – люди мы не злобные, люди простые. Я – Добрыня Никитич, они – Илья Муромец и Алеша Попович.
          – Ой-ли? – всплеснула руками баба, – сами богатыри пожаловали! И чего это вам, богатыри, надобно?
          – Ищем какой-нибудь тихий монастырь, – сказал Алеша Попович, – для брата и товарища нашего Ильи Ивановича. Не знаешь ли о таком?
          – Как не знать? – сказала Кузькина мать. – Знаю. В пятнадцати верстах отсюда есть монастырь Непорочного Зачатия.
          Илья Муромец почесал в затылке и сказал:
          – Такого монастыря не знаю.
          – Сразу в дорогу? – спросила Кузькина мать. – Или навестите старую одинокую женщину? Может, отдохнете, покушаете, а меня рассказом побалуете о подвигах ратных?
          Делать было нечего. Пришлось слезать с коней и пробираться мимо высокой дремучей крапивы и репейника в старую избу Кузькиной матери.
          Не обошлось и без происшествий. Когда входили в низкую дверь, под ветхие своды, Алеша Попович больно ударился головой о притолоку, даже искры брызнули из глаз.
          В избе было темно и пыльно. Слабый лучик солнца едва пробивался через кривое окошко, освещая стол, две огромные лавки и закопченную печку.
          Насекомых в избе было несчетное множество. Жужжали мухи. Жирные тараканы бежали по стенам, падали с потолка на стол, выказывали усы из-под печки. Имели в избе и мураши, маленькие и рыжие.
          – У тебя клопы есть? – спросил Алеша Попович.
          – Есть, - сказала Кузькина мать, – а кроме них пауки, двуустки, мокрицы.
          – А скорпионов? – съязвил Алеша Попович, – или, скажем, тарантулов, сколопендр?
          – Есть какие-то твари, – призналась баба, – может быть, это и есть твои скорпиёны.
          Алеша Попович подумал, что ночевать здесь оставаться не стоит.
          – Чем же вас потчевать, гости дорогие? – сказала Кузькина мать. – Совсем худо у меня с харчами. Правда, есть немного сухарей и орехов.
          С этими словами баба полезла на полку и достала несколько заплесневелых сухарей и туесок с лесными орехами.
          – Тебе тараканы не мешают? – не унимался Алеша Попович.
          – Не мешают, – отмахнулась Кузькина мать, – привыкла. Один раз даже вывести пыталась. Поймала ихнего царя и говорю, что тараканы Бабы Яги им войной пригрозили. Думала, уйдут мои усатые и не вернутся, но они соседских тараканов пять тысяч побили, а десять тысяч – в плен взяли.
          – Хорошая ты женщина, – сказал Добрыня Никитич. – Замуж нужно выходить.
          – Была уже, – отрезала Кузькина мать, – целых три раза. Только вот мужики почему-то мрут. Первый мужик был горько пьющий. Я его только два раза трезвым и видела – на свадьбе и в гробу. Другой не пил, но по мужской части был слабоват. Помер под мной. Третий хоть и не пил, не дрался, и юд имел большой, но любви моей не вынес. Сбежал. Может, вы его дорогой встретите? Скажите, что я его жду.
          – Да как хоть зовут-то его? – спросил Илья Муромец.
          – Лука Юдищев. 
          Богатыри только крякнули. Об этом ухаре Земли Русской уже сказки слагают.
          – Как до монастыря добраться? – спросил Илья Муромец.
          – Да на закат езжайте, – махнула рукой Кузькина мать, – все прямо да прямо. Так и упретесь в монастырские ворота.
          После этих слов оставаться у Кузькиной матери стало не за чем. Кроме того, Алеша Попович шепнул друзьям:
          – Поехали быстрей, а то у меня сейчас аллергия начнется.
          Наскоро попрощавшись с женщиной, старики влезли в седла и поехали своей дорогой. Дорога пошла петлять по березовому лесу. Березы тихо шумели листвой, видимо, переговаривались между собой. Иногда из-за деревьев на миг появлялось лицо русалки-древяницы.
          – Это такое аллергия? – спросил Илья Муромец.
          – Болесть такая, – ответил Добрыня Никитич. – Бывает сыпь сыпучая, кашель лающий и сопли ручьем. Вызывают же ее кошачья шерсть, цветы полевые, фрукты заморские, даже пыль домашняя.
          – А люди ее вызывают? – поинтересовался Илья. – Аллергию твою?
          – Бывает.
          – Тогда у меня на Василису самая настоящая аллергия!
          Старики захохотали.
          – Слыхал я про одного мужика, – сообщил Добрыня Никитич. – У него была аллергия на вранье. Так что ты думаешь? Не смог мужик про меж людей жить! В лес ушел. Звери, говорит, не врут. Так до сих пор в лесу и живет.
          Как бы в подтверждении этих слов из-за деревьев показался мужик с мешком за плечами.
          – Вон он! – закричал Алеша Попович.
          Богатыри быстро нагнали мужичину. Тот застыл соляным столбом, скинул с плеч мешок.
          – Ты кто такой? – спросил Илья Муромец.
          – Я – Ёкарный бабай, – ответил мужик.
          – Якорный? – переспросил Илья. Бабаем его пугали в детстве, дескать, ходит ночью по дворам страшный мужик с мешком и высматривает непослушных детей. Кого бабай поймает, того посадит в мешок и унесет в дремучий лес, волкам на съедение.
          – Нет. В самом деле Ёкарный. Вот ты сейчас со мной говоришь, а у меня внутри всё со страху ёкает.
          В самом деле мужик трясся, словно осиновый лист. Казалось, что еще миг и он заплачет горючими слезами или упадет в обморок.
          От детских страхов Ильи Муромца не осталось и следа. Он раньше думал, что бабай этакий великан выше леса, а тут сморчок, клоп лесной. Даже жалко такого…
          – Ты нас не бойся, – сказал Добрыня Никитич. – Мы ничего тебе не сделаем.
          – А в мешке что? – поинтересовался Алеша Попович.
          Ёкарный бабай развязал мешок и вывалил его содержимое на траву. Выпали красные мухоморы, бледные поганки, сосновые шишки, хвоя… Никаких украденных детей не было.
          – А где непослушные дети, которых ты по дворам собираешь? – спросил Илья.
          – Так это не я! – сказал мужик. – Это Бабай. Просто Бабай. А я детей не ворую. И вообще мяса не ем.
          – А чем ты промышляешь? – поинтересовался Алеша Попович.
          – Разное старье по дворам собираю.
          – У тебя семья есть?
          – Есть. Жена Ёкарная баба и дети.
          – Хочешь к семье?
          – Безумно, – заверил мужик.
          – Тогда беги.
          Мужик схватил мешок и убежал.
          – Значит, бабай существует, – полузабытые детские страхи навалились на Илью Муромца. – Блин горелый, теперь ночью спать не буду!
          Далее по пути богатырям еще встретилось множество волшебных существ: Ядрена вошь, Бляха-муха, Ёшкин кот, Ёк Макарёк и Сидорова коза.
          Дорога меж тем шла с горки на горку. Потом по ельнику.
          Скоро впереди показались высокий тын и новые тесовые ворота. Богатыри въехали в монастырские ворота и остановились.
          Ударил колокол. Послышалось пение.
          За тыном стояли четыре избы, высокий терем и деревянная церквушка с колоколенкой. Кругом были мир и покой, но что-то стариков насторожило. Непонятным было и то, что вместо креста над колоколенкой и церквушкой возвышалась какая-то палка с дугой, похожей на подкову, концами вниз.
          – Братцы! – сказал Алеша Попович. – Монастырь-то женский!
          В самом деле это была женская обитель. Вокруг них стояли лишь женщины: монахини, послушницы, воспитанницы. Возраст их колебался от четырнадцати до восьмидесяти лет.
          – Алеша, – попросил Илья Муромец, – ты женщин любишь. Скажи им что-нибудь этакое…
          Алеша Попович оглядел всех женщин и густо покраснел, так как некоторые монахини были очень даже ничего, а трое из них очень красивыми.
          – Здравствуйте, сестры! – начал он. – Простите, что нарушили ваш покой. Не знали мы, не ведали, что обитель бабск.. блин... не мужская… А то бы мимо проехали…
          Он замолчал.
          – Это всё? – спросил Илья Муромец. – Алеша, если ты такой быстрый, то за что тебя бабы любят?
          – Я их тактикой беру, – зашипел Алеша Попович, – еще стратегией.
          – Как? – начал вслух размышлять Илья. – Сратегия – это, я понимаю, сзади. А тактика?
          Алеша не ответил, потому как в толпе показалась настоятельница, красивая дородная женщина лет сорока.
          – Здравствуйте, братья! – сказала она. – Что вас привело в нашу глушь?   
          – Ищем монастырь для брата нашего Ильи Муромца.
          – Наша обитель – женская. Здесь мужскому духу быть не должно, разве только старикам древним, беспомощным.
          – Тогда мы дальше поедем, – сказал Алеша Попович. – Извиняйте, стало быть…
          Илья нервно заерзал в седле.
          – Ну это уж совсем не по-русски! – отрезала настоятельница. – Что о нас скажут? Приехали усталые и голодные богатыри, а мы их не приветили, со двора погнали. С дороги отдохнуть и покушать надо.
          Богатыри на это согласились.
          – Вот и славно, – сказала настоятельница. – Отдохнете у нас, ночку ночуете и дальше отправитесь. Келью я вам выделю покойной сестры Анорексии. Сестра Хризотила вас проводит. О лошадках ваших мы тоже позаботимся. У нас и конюх свой есть – сестра Ипполита. И кузнец – сестра Домна.
          Старики оглядели толпу, безошибочно определив в ней сестру Ипполиту с конской сбруей на плече и сестру Домну в кожаном фартуке.
          – Чудно как-то, – сказал Алеша Попович, вылезая из седла.
          – Большая просьба, – сказал настоятельница напоследок, – ночью по монастырю не шастать, сестер не смущать. А самое главное в озере не купаться. Озеро у нас чудодейственное, вода в нем волшебная, лечит всякие женские хвори, но если мужик в нем искупается, то оно свою силу потеряет.
          Друзья пообещали, что из кельи ночью носа не покажут, будут спасть младенческим сном.
          Настоятельница распорядилась, чтобы ужин богатырям подала сестра Давнонеела, а постель принесла послушница Клофелина.
          Сестра Хризотила, кривая на левый глаз, повела стариков в высокий терем. По дороге Добрыня Никитич заспорили с Алешей Поповичем, что это за здание.
          – Я мыслю, что это покои игуменьи, – говорил Добрыня Никитич.
          – А я думаю, что монастырская гостиница, – спорил Алеша Попович, – не даром под крышей на причелине три звезды вырезаны.
          Богатыри вошли в светлую горницу. Но монахиня повела гостей дальше по коридорами, пока не остановилась у маленькой каморки под лестницей.
          – Это келья покойной сестры Анорексии, – сказала сестра Хризотила, открывая ключом дверь.
          Оглядев маленькую комнатку, размером одна на полторы сажени, Ильи Муромец удивленно хмыкнул. Как же они здесь втроем разместятся?
          – Располагайтесь, – сказала сестра Хризотила. – Чувствуйте себя как дома, но не забывайте, что вы в гостях. На вечерню не ходите, а то у нас есть сестры духом слабые, им мужчин видеть не нужно, а то потом ночью спать не будут. Ужин принесет сестра Давнонеела. Пожалуйста, не пытайтесь ее накормить. Она приняла обет строгого поста и теперь употребляет только хлеб и воду.
          – Что-то не так в этом монастыре, – сказал Добрыня Никитич, когда сестра Хризотила ушла. – Видели, что у них на куполе? Не крест, а какая-то подкова!   Опять же на вечерню нам запретили ходить! Ну, конечно, монашки духом слабые и могут и в обморок упасть, но всё равно непонятно.
          – Разберемся, – пообещал Илья Муромец. – Как стемнеет, разведку пошлем.
          – Что будем делать? – спросил Алеша Попович. – Времени до завтра много?
          – А что ты предлагаешь?
          – Может, в картишки сыгранем? Когда мы у Кудыкиной горы были, я колоду карт у лешего купил.
          – На что играть будем? – поинтересовался Добрыня Никитич.
          – Сыграем на то, кому в разведку идти, – предложил Алеша.
          Данное предложение было встречено с одобрением. Играть «просто так», чтобы время убить не хотелось, чай не мальчишки на щелбаны играть, хотя бы интерес появился. Еще была интрига, так как все трое были настоящими мастерами в игральных картах и знали множество игр: «русский дурак», «армянский дурак», «один на два десять» и прочее. Покойный князь Владимир Красно Солнышко сначала тоже азартно играл, но после крещения к картам охладел, хотя и не запрещал, но и не приветствовал.
          Без всяких изысков решил играть в «дурака». За игрой просидели до вечера. Добрыня Никитич остался 11 раз, Илья Муромец – 27, Алеша Попович – 32.
          Вечером явилась сестра Давнонеела, худая, словно мощи. Лицо серое, землистое. Глаза горящие, фанатичные.
          Давнонеела принесла горшок каши, каравай серого хлеба, кринку молока (была в обители и своя корова или две).
          – Добрый вечер, братья, – сказала она.
          – Добрый вечер, сестра, – отозвались богатыри.
          – Откушайте, не побрезгуйте, трапеза наша очень скромная.
          Давнонеела поставила ужин на стол и собралась уходить, как вдруг богатыри схватили её и силой усадили на лавку.
          – Давай, рассказывай, – пригрозил Илья Муромец, – что у вас здесь за тайны Мадридского двора? Пошто шастать нельзя? Пошто нельзя в озере купаться?
          – Ничего я тебе, басурман, не скажу, – заскрипели зубами сестра Давнонеела. – Хоть режь меня, хоть жги меня.
          – Алеша, – попросил Илья Муромец. – Развяжи-ка суму дорожную. Достань кусок сальца соленого, колбаски домашней с чесноком, хлебушка белого. Мы сейчас сестру Давнонеелу пытать станем…
          Давнонеела сглотнула слюну и закатила глаза, намереваясь упасть в обморок.
          Алеша Попович быстро подхватил монашку и сунул ей в руки большой кусок хлеба с салом.
          – Ешь, милая, – ласково сказал он.
          Что сказать? Уплетала монашка за обе щеки. Потом облизала пальчики и попросила добавки.
          – Ну что, – поинтересовался Алеша Попович, – расскажешь об озере?   
          – Расскажу, – заверила монашка, – всё расскажу.
          Старики не спешили, дали ей спокойно прожевать, а после приготовились слушать увлекательный рассказ.
          – Озеро это не простое, – начала Давнонеела, – вода в нем чудодейственная. Вы знаете, почему наш монастырь зовется монастырь «Непорочного Зачатия»? Нет. От воды этой женщины без мужиков беременеют. Поэтому со всей Руси ездят сюда больные и бесплодные. Многие после в обитель возвращаются. Вот и весь секрет озера. Больше никакой тайны нету.
          Старики от рассказа немного призадумались.
          – Так я пойду? – спросила Давнонеела.
          – Чего? – переспросил Добрыня Никитич. – Ах, да! Иди, конечно.
          Монашка удалилась.
          – Что будем делать, братья-товарищи? – спросил Илья Муромец.
          – Оставаться в обители смысла нет, – сказал Добрыня Никитич. – Прознают про Давнонеелино предательство, то беда будет. Возьмут за руки и за ноги и в озеро швырнут. Представь себе мужика беременного. 
          – Жуткая картина, – согласился Алеша Попович. – Душераздирающая картина.
          – По коням, – сказал Илья Муромец, – и дай Бог ноги! 
          – По коням, конечно, ладное дело, – сказал Добрыня Никитич. – Но надо бы все здесь разведать, разузнать. Короче говоря, нужен доброволец. Кто у нас в карты проиграл?
          – Опять я? – понял это по-своему Алеша Попович. – Самый молодой, да? Дедовщину устроили, да?
          – Ага, – хором согласились братья-товарищи.
          Алеша хотел в сердцах сказать что-нибудь обидное старым паразитам, но подумал и решил не выступать.
          – Я пойду, – сказал он, – но впредь, чтобы были все равны. Один за всех   – и все за одного.
          – Ага, – снова согласились старики.
          Попович выругался и вышел на воздух. Ярко светила луна.
          «Не могла подождать до завтра, – проворчал Алеша. – Проклята будь она…»
          Для начала Попович осмотрел церковь. Всё как обычно, только вместо икон какое-то непонятное художество. Повсеместно присутствовало изображение дуги вместо креста, которую днем видели на куполе. Довершало всю картину вязь непонятных букв, которых не видели ни на Руси, ни в странах восточных.
          Алеша Попович отправился дальше.
          В дальнем углу монастыря Попович услышал странные звуки, охи, ахи, приглушенные крики. Как кот на мягких лапах он прокрался за церквушку, пригляделся.
          На залитой луной полянке монахини, выстроившись в ряд, исполняли неведомый танец. Били руками по воздуху, топали ногами.
          Настоятельница стояла в стороне и считала на незнакомом языке:
          – Ить! Ни! Сан! Си!
          – Ки-йя! – вдруг закричали монахини и ударили ногами по воздуху.
          – Кто ваш враг? – крикнула настоятельница.
          – Мужчина! – хором ответили сестры.
          – Кто не уберег праматерь Еву от Змия?
          – Мужчина!
          – Кто виноват во всех бедах на Руси?
          – Мужик!
          «Это вы перегнули, бабоньки, – подумал Алеша Попович. – Ишь ты, во всех бедах на Руси мужик виноват! Не уродилась морковь – мужик виноват, ярицу градом побило – мужик виноват, печенеги напали – мужик виноват. Хотел бы я видеть этого мужика…»
          Ему почему-то вспомнился несчастный Ёкарный бабай. Он полностью подходил на роль виновника всех бед Матушки Руси.
          – Матушка-настоятельница! – вдруг услышал богатырь голос сестры Давнонеелы. – Мужикам все известно…
          Наступила мертвая тишина.
          – Откуда? – спросила игуменья.
          – Каюсь, матушка, – запричитала Давнонеела. – Бес попутал.
          Монашка пала на колени.
          – От тебя салом пахнет, – принюхавшись, определила настоятельница. – Они тебя пытали?
          В ответ послушалось всхлипывание.
          – Изверги! Изуверы! – закричала настоятельница.
          Алеша показалось, что при этом из глаз ее вылетели две молнии.
          – Вязать мужиков! – закричали монашки.
          «Пора сматываться, – решил Алеша. – Эх, давно я стометровку не бегал…»
          Он рванул так, что пятки засверкали в лунном свете.
          Прибежал в дом и с порога крикнул:
          – Братцы! Беда!
          – Печенеги напали?
          – Хуже. Бабы...
          Старики начали спешно собираться. Но было уже поздно. Когда богатыри выскочили на крыльцо, монахини уже обложили дом, перекрыв доступ к лошадям.
          – Уйди! Зашибу! – впереди всех бежала сестра Домна с кузнечным молотом-балдой.
          – Девочки! – крикнул Алеша Попович. – Ну не все сразу!
          – Мы вас в озеро кинем, - зловеще шипела сестра Хризофила. – Представьте себе мужика беременного?
          – Стойте! – крикнул Добрыня Никитич. – Мне хотелось бы знать, от чего женщины беременеют?
          Старики в недоумении посмотрели на него. Монашки тоже замерли.
          – Добрыня, – простонал Алеша Попович. – Ты ведь взрослый человек.
          – Забеременеть от воды невозможно, – сказал Добрыня Никитич, подняв вверх указательный палец правой руки, -  потому как человеческое семя очень нежное и вне женского тела скоро становится бесполезным. Значит, в озере кто-то живет. А кто живет, может знать только мать-настоятельница и обращенные сестры. Так кто же этот злодей?
          – Это тайна, - попыталась выкрутиться настоятельница. – Это – чудо.
          - У меня есть подозрение, что это… – Добрыня набрал в грудь побольше воздуха и выпалил. – Это – ухарь Земли Русской Лука Юдищев!
          Мгновенно стало тихо.
          – А вы так! – закричала сестра Домна, вдруг замахнувшись молотом на настоятельницу. – Ах, вот вы как! Мы то думали… а оно вон как… Да кто ты после этого?
          Еще мгновение, и последовательницы непорочного зачатия, мужененавистницы сцепились между собой, только клочки полетели.
          – Братцы, по коням, – шепнул Илья.
          Когда старики добрались до конюшни, над монастырем уже занималось зарево.

          Старики спешно погнали коней на запад, прочь от обители «Непорочного Зачатия». Однако у озера они остановились.
          – Лука! – позвал Алеша Попович. – Выходи, хватит прятаться!
          Из камышей показался толстый голый мужик. Был он рыжий и волосатый. Бородёнка торчала клинышком. Глаза блестели. Довершал картину длинный толстый юд, висящий почти до колен.
          – Чего орете? – недовольно спросил мужик.
          – Тебя Кузькина мать ищет, – сказал Алеша Попович. 
          Мужик в миг превратился в кроткую овечку. Умоляюще поглядел на стариков и тихо попросил:
          – Вы только не говорите, что меня видели. Мне от нее жизни не было. Где ж это видано, чтоб по пятнадцать раз за ночь и восемь днем?
          – Да, – согласился Илья Муромец. – Не повезло тебе. Только, что ты в озере прячешься? Родители есть? Родичи живы?
          – Тятька от запою помре, – признался Лука, – а матери я не знаю. По здравому разумению была, конечно, мать. Но кто она и какого звания…
          – Сирота, – покачал головой Илья. – Сколько ж тебе лет, сиротинушка?
          – Сорок один.
          – Слушай, поехали с нами, – предложил Алеша Попович.
          Лука подумал и отказался.
          – Мне и здесь хорошо, – сказал он.
          – Тогда прощай, ухарь Земли Русской, – сказал Добрыня Никитич. – Желаю успехов в нелегком труде!
          – И вы прощайте, богатыри.
          С этими словами ухарь забрался в камыши. Выбрал сухую кочку, лег и захрапел. 

                *  *  *  *  *

          На четвертый день опасного путешествия друзья подъехали к неизвестному монастырю. Стены монастыря были высоки и неприступны. Неведомый мастер сложил их давным-давно из дикого камня. За долгие века камень покрыл мох, а какие-то шутники, возможно, туристы оставили на них многочисленные надписи «Киса и Ося здесь были», «Вольному – воля, бешеному – поле», «Бешеной собаке сто верст не крюк». Имелись и рисунки с пояснениями. Более всего присутствовали изображения мужских и женских гениталий, различные любовные сцены и позы. Алеша Попович даже позавидовал, рассматривая некоторые из них.
          – Нешто можно так изогнуться? – изумлялся он. – Ага, так мы с Анисьей пробовали! А так я Феклу брал! А такой позы вообще не знаю! Век живи – век учись!
          Богатыри подъехали к воротам и остановились под вывеской с надписью «Монастырь «Небожественного происхождения».
          – Час от часу не легче! – заругался Илья Муромец, – то обитель Непорочного Зачатья, то монастырь Небожественного происхождения. Что ж делать? Алеша, стучи!
          Алеша постучал в ворота.
          Отворилось окошечко и сиплый голос больного гайморитом поинтересовался:
          - Чегоус надус?
          Алеша Попович почесал в затылке и сказал:
          – Игумена.
          – Когоус? – не понял голос.
          – Архимандрита.
          – Когоус?
          – Настоятеля.
          – Когоус?
          После третьего вопроса Алеша принялся долбиться в ворота и кричать:
          – Настоятелус домус? Мы людус не оболтус! Мы с дорогус окочурус, жратус и спатус хочус! Открывай, собакус!
          – Так бы сразус и сказалус, – обиженно просипел голос.
          Ворота отворились. Показался привратник, маленький человечек с огромным носом.
          – Ты что за шут? – спросил Илья у служителя, когда они въехали во двор. При этом руки старика, как бы случайно, коснулась верной палицы.
          Привратник перестал выдрючиваться, сворачивать все слова на «ус» и гордо ответил:
          – Я – брат Австралопитекус.
          – Как это на русский переводится? – спросил Добрыня Никитич.
          – Южная обезьяна, – ответил привратник.
          – Обезьяна? – переспросил Илья Муромец. – Ты больше на крысу похож!
          – И много здесь таких… австралопитекусов? – поинтересовался Алеша Попович.
          – Много, – сказал привратник. – Послушники Павианус, Макакус, Гамадрилус, Лемурус, Орангутангус, Гориллус. Братья: Неандерталус, Питекандропус, Синантропус, Кроманьонус. Святые отцы: Евгеникус, Линнеус, Энгелус.
          – Как настоятеля зовут? – спросил Алеша Попович.
          – Отец Дарвинус.
          – Ну, блин, у вас и имена!
          Вдруг привратник переменился в лице и снова засипел:
          – Проходитус, гостиус дорогус!
          К странникам приближался высокий человек в черном монашеском одеянии. Под мышкой он держал толстую книгу под названием «Происхождение человека и половой отбор». Это был настоятель монастыря, отец Дарвинус.
          – Салютус! – сказал настоятель. – Ктоус такиеус?
          – Ты по-русски можешь говорить? – спросил Добрыня Никитич.
          – Я не говорус по-русскус! – отрезал настоятель.
          – Я тебе новгородскую гривну дам, – пообещал Добрыня. – Только перестань слова коверкать.
          – Тогда, пожалуйста.   
          Тут же отовсюду высыпали монахи и послушники. Стали на перебой предлагать экскурсию по монастырю, обещали показать местные достопримечательные места и святыни, видимо, каждый хотел получить серебряную гривну.
          Илья побагровел, положил руку на верную палицу. Еще одного «музеума» старик бы не перенес.
          Монахов и послушников как ветром сдуло. Довольный настоятель развел руками и сказал:
          – Пойдемте, я покажу вам наше хозяйство, как мы здесь живем.
          Обход обители с рассказами и шутками-прибаутками занял много времени. До самого вечера старики слушали, как «тот пишет», «этот месит» и «вообще, они все славные ребята».
          Муромец несколько раз порывался убить отца Дарвинуса, но всякий раз Добрыня Никитич успокаивал товарища:
          - Так ты, Илья Иванович, своего монастыря не найдешь. Потерпи немного, скоро наши страдания окончатся, побудем еще часок и уедем.
          Потерпели немного, потом еще немного и еще… Пока настоятелю показывать стало больше нечего. И он пригласил гостей отужинать.
          Вечер был тих и прозрачен. Солнышко плыло в легких облачках к закату. Над сонной долиной медленно крутились крылья ветряных мельниц.
          Настоятель принимал стариков в своей келье, где волшебным образом появились пиво, зеленый лук и соленая рыба. Отец Дарвинус считал, что время в беседах лучше проходит, если пропустить кружечку пивка.
          – Обитель наша появилась очень давно, – говорил отец Дарвинус, разливая напиток в глиняные кружки. – Начинали мы втроем с отцом Линнеусом и братом Автралопитекусом. Брат Автралопитекус по скудости ума дальше привратника не поднялся. Потом пришли братья Неандерталус, Питекантропус, Синантропус и Кроманьонус.
          Потом беседовали об античной философии, о международном положении (многих интересовал вопрос об успехах древнерусской дипломатии). Потом темой беседы стали женщины.
          – Скучно, господа, скучно, – сказал отец Дарвинус. – Вроде все есть и вино, и пиво, и карты, а женщин нет. По секрету скажу, послушники подземный ход роют до женского монастыря «Непорочного Зачатья». Слышали о таком?
          – Доводилось, – сказал Добрыня Никитич.
          – Правда, там монашки красивые?
          – Красивые, да только что в том толку, – встрял Алеша Попович. – Они все там мужененавистницы конченые.
          – Да? – разочарованно промолвил Дарвинус. – Тогда в чем смысл жизни? Зачем жить? Зачем?
          Он заплакал навзрыд.
          – Ладно, братва, – махнул рукой Илья Муромец, – допивайте пиво и айда на боковую.
          Ночь была лунная. Деревья и строения отбрасывали черные тени. Вдруг из одной тени показалась фигура человека.
          Человек подкрался к монастырской ограде, перебросил через нее веревку с железной кошкой, ловко перебрался на другую сторону. За стеной человек скинул рясу и погрозил монастырю кулаком. Это был отец Дарвинус.
          Утром в монастыре хватились отца-настоятеля. Здорово кричали, шумели, даже подрались. Когда едва не дошло до ножей, кто-то сказал, что надо выбрать нового настоятеля. Возник вопрос, а где его взять. Тут кто-то вспомнил про гостей. Гости не заинтересованы в личной выгоде, да и учение о небожественном происхождении, похоже, тоже не разделяют.

          Явились к богатырям и рухнулись в ноги.
          – Чего надо? – спросили богатыри.
          – Намус нуженус настоятелус! – закричали монахи.
          – Я ваш где? – спросил Алеша.
          – Нетус!
          – Какус нетус? – Алеша уже достаточно сносно овладел местным наречием. У него выходило весело, озорно.
          В отличие от Поповича Илья не желал сворачивать слова на «ус». Он взял в руки палицы и пригрозил:
          – Головы расшибу, латинщики, если не будете по-русски говорить.
          Монахи быстро все поняли.
          – Настоятеля нет, – сообщили они. – Он сбежал. Нам без настоятеля никак нельзя, иначе передеремся.
          – Почему мы? – спросил Илья. – Выбрали бы из своей среды.
          – Вы – старые и мудрые, – был ответ, – опять своих целей не преследуете, будете руководить строго и справедливо.
          – Мы подумает, – пообещал Алеша Попович.
          Монахи ушли. Старики задумались.
          – Добрыня, – сказали братья-товарищи, – по всему выходит, что настоятелем быть тебе.
          Никитич подумал и согласился.
          В обители установился новый порядок. Монахи работали, ссоры и буза прекратились. Так продолжалось недели две, но однажды ночью…
          – Отец настоятель! – закричал привратник. – Беда!
          – Печенеги? – поинтересовался Добрыня.
          – Хуже… женщины.
          Богатыри рванулись из кельи. В монастыре уже шел бой. Монашки из монастыря «Непорочного Зачатья» лезли на стены, били по воротам сосновым бревном.
          – Братья!!! – закричал Добрыня Никитич. – Враг у стен наших! Защитим обитель!
          Его призыв потонул в общем крике. Кричал брат Синантропус, придавленный упавшими воротами. Кричал привратник Австралопитекус, отбиваясь от монахини Домны. Кричал послушник Лемурус, его кусала сестра Давнонеела.
          Илья увернулся от брошенного в него боевого топора на длинной рукояти.   
          «Топор-то новгородского типа», – подумал он.
          Алешу Поповича монашки сбили с ног и затоптали.
          «Лошади», – подумал Алеша. 
          - Игумен, твою мать! – закричал Илья. – Уводили людей!
          Однако, собрать какого-либо уже было невозможно. Обитель «Небожественного происхождения» безнадежно гибла. Монашки скопом гонялись за братьями. Горели костры из великих трудов «О происхождении семьи, частной собственности и государства», «Происхождение человека и половой отбор», «Золотая ветвь». Открывались монастырские подвалы, разбивались бочки, вино лилось рекой.
          Кое-как отбив Алешу от сестры Давнонеелы, сунув ей в руки кусок колбасы, старики спаслись в роще.
          Утром богатыри тихонько пробрались к обители. Бой закончился. Костры догорали, возле них спали вповалку пьяные братья и сестры. Кому-то перевязывали раны. Три человека (два брата и сестра) тащили к воротам новую вывеску «Общежитие “Небожественного зачатия”».

                *  *  *  *  *

          – Все, хватит с меня! – закричал Илья. – Домой возвращаюсь! Буду с Василисой разбираться!
          Он огляделся и спросил:
          – Эй, бесенок! Ты где?
          – Я здесь, – услышали богатыри.
          Знакомый черт сидел под кустиком и часто дышал, высунув фиолетовый язык. Пытался обмахиваться лопушком, но это мало помогало.
          – Жарко, – пояснил он. – Почище, чем в Аду.
          – А покажи-ка нам, нечистая сила, Ад со всеми мытарствами, – сказал Илья. – Мне же нужно знать, на что соглашаться.
          – Для Вас, Илья Иванович, – вежливо сказал чертенок, – что угодно, даже яд из Ваших рук.
          С этими словами нечистый извлек откуда-то большущую тарелку и красное яблоко.
          – Катись, яблочко, да по тарелочке, – начал приговаривать он. – Покажи богатырю Пекло со всеми муками.
          В центре тарелки, словно зеркальце блеснуло. Пошла рябь и полосы.
Показался князь Ярослав Владимирович среди бояр.
          – В своем ежегодном послании к Боярской Думе, – вещал с тарелки князь. – Я четко обозначил приоритеты развития Руси: народное образование, медицина, рождаемость.
          – Убирай, – сказал Илья. – Я этого дома наслушался.
          Изображение сменилось. Появился молодец, вещающий о международном положении, следом за ним девица с прогнозом погоды.
          – Прослушайте прогноз погоды на 25 число, – ласковым голосом пропела она. – В Киеве будет тепло и солнечно. В Чернигове случится маленький дождик. В Новгороде прохладно. В Белоозере и Старой Ладоге – дожди.
          – Как там у нас? – спросил Илья. – В Муроме?
          – В Муроме – жарко, гроза, – пропела девица. – Ветер полуденный, с переменой на полуденно-закатный, 1-2 сажени в единый миг. При грозе порывы до 5 сажен.
          – Завтра суббота, – сказал Илья. – Бабы портки мужнины постирают, все дождем прольет.
          Меж тем на тарелочке появились несколько мальцов с битами.
          – В отроческом состязании по лапте всех побила ватага из Полоцка, - сказал приятный мужской голос. – Киевская ватага заняла второе место. На третьем месте Черниговская ватага. Что же касается тмутараканцев, то в тройку призеров они не вошли.
          – Что еще есть? – спросил Добрыня Никитич у черта. – Можешь Византию показать или Рим?
          – Я все могу, – гордо ответил нечистый. – Эта тарелочка на 666 каналов настроена, из них 13 для взрослых.
          Чертенок вновь покатил яблочко. Показались каменные стены, закопченные котлы, из которых валил пар. Висели ржавые цепи, крючья. Возле котлов копошились черти, подбрасывали дровишек и покрикивали.
          - Обед готовят? – предположил Илья Муромец.
          – Щас! – скривился чертенок. – Грешников варят.
          Меж тем адская кухня старалась на славу: грешников варили, жарили, замачивали в рассол, тушили с овощами.
          – У нас находятся самые знаменитые люди прошлого, – похвастался нечистый. – Императоры, полководцы, философы, поэты, музыканты. Есть даже епископы и Римские Папы.
          – А римские мамы у вас есть? – спросил совершенно обалдевший Алеша Попович.
          – Да есть несколько распутных женщин. Далила, Иродиада, Саломея, Мессалина и Клеопатра. Вам кто нужен? Хотя погодите, я знаю, кто вам может угодить. Вы любите погорячее? Тогда возьмите Мессалину.
          Яблочко покатилось. Послышался женский визг. Показались те же стены, но почему-то с окошками, занавесками и цветочками в горшках. Котлы стояли натертые до блеска женскими волосами и вылизанные языками. Из дровишек присутствовали исключительно «женские» породы: береза, липа, сосна. Черти у котлов были с позолоченными рогами, аккуратно подстрижены, завиты и одеты в передники.
          – Кого варить будет? – совещались между собой нечистые. – Блондинку, брюнетку или рыжую?
          – Блондинку веселее, – сказал один из чертей. – От нее визгу больше.
          Привели голую блондинку с пышной грудью, роскошными бедрами и тонкой талией.
          – Отгадай загадку, – сказал нечистый. – Висит Груша, нельзя скушать?
          – Я не знаю, – пропищала блондинка.
          – Тетя Груша повесилась! – захохотали черти.
          Так со смехом, шутками и прибаутками красавицу запихали в котел.
          – Поддай жару! – закричали нечистые и принялись подкидывать дров.
          – Давайте ее в брюнетку перекрасим, – предложил кто-то.
          – На фига?! – возмутились остальные. – Это искусственный интеллект получится.
          – Что-то мне смотреть расхотелось, – сказал Алеша Попович. – Я не очень-то люблю вареных женщин. А вот от вареных раков не отказался бы… И вообще, это жестоко. Баб в котле варить даже печенеги не додумались.
          – На то он и Ад, – сказал чертенок, – а не Святая Русь.
          – Мне что-то тоже не хочется туда, – сказал Илья Муромец. – Я вообще в лес уйду и буду один жить, истинный Бог!
          С этими словами Илья перекрестился.
          Чертенок рванул в лес, ловко перепрыгивая через шиповник.
          – Тарелку оставь! – вслед ему крикнул Алеша Попович.
          Когда чертенок исчез, богатыри вдруг поняли, что стоят в чаще леса, возле заброшенного языческого святилища. Никакого монастыря и в помине не было. Как не было и Кудыкиной горы, Кузькиной матери и прочих чудес. Лишь пробежал в кустах голый рыжий мужик. 

                *  *  *  *  *

          Жаркий день клонился к вечеру. Облака спали в небе. Опаленные солнцем, разморенные жарой медленно летали мухи. Кузнечики молчали, бабочки спали прямо на цветах. Вся лесная и полевая живность сидела в тенечке.
          Дорога до Киева была пуста. В такую жару ни пеший, ни конный не шел, не ехал. Путники спали под березами или сидели в речках.
          Богатыри ехали молча. Темы для разговора не было уже часа два. Каждый думал о своем.
          Впереди показали два монаха с котомками.
          Богатыри мигом их нагнали. Появился живой интерес.
          – Вы откуда, братья? – поинтересовался Алеша Попович. – Из монастыря «Непорочного Зачатья» или «Небожественного происхождения»?
          Монахи переглянулись.
          – Про такие монастыри мы даже не слышали, – ответили они.
          – А ну, перекреститесь!
          Монахи перекрестились. Ничего не произошло. Сквозь землю не провалились, и дым из ушей у них не пошел.
          – Илья Иванович, – тихо сказал Добрыня. – Это – настоящие монахи.

          На этом можно и закончить нашу историю. Хотя…
          - Тарелки! – донесся откуда-то голос Абрама Моисеевича. – Тарелки с яблочком! Показывают 666 каналов, из них 13 – для взрослых! Подходим, приобретаем! Ветеранам древнерусских воин и заграничных походов – скидка! Только у нас настоящие тарелки я яблочком! Только у нас!