Лина. Измена

       Ниже приведены главы из романа "Аккорд"



       Время шло, проходили годы, рос наш сын. Наступил восемьдесят девятый год. Людям, которым нельзя доверить курятник, доверили страну. Однако для меня это была относительно спокойная и счастливая пора жизни. И если я не пускаюсь в подробности, то только потому, что все счастливые дни похожи друг на друга. Тесть выполнил обещание и устроил меня на работу в Минфин, где я близко соприкасался с банковской сферой. Дочери же сказал: "Твой муж - толковый парень. Если ему помочь - он далеко пойдет". С Линой мы жили душа в душу - и в постели, и за ее пределами. Ее декретный отпуск заканчивался в ноябре, а пока в планах у нас значилось пасторальное лето в Немчиновке. Я уже представлял, как посажу сына на плечи, и мы втроем пойдем на озеро, где расстелем одеяло, уляжемся, и я скажу сыну: "Здесь твой папа впервые понял, как он любит твою маму..." И пусть трехлетний сын ничего не поймет, зато поймет его мама и потянется ко мне с благодарным, растроганным поцелуем. 
       Только ведь если бы все были счастливы, то и говорить было бы не о чем. Счастье неубедительно, в нем всегда есть что-то подозрительное. Несчастье, напротив, ближе и понятнее. Открытые и доверчиво беспечные, мы выставляли наше счастье напоказ и щедро делились им с другими. Оттого нас, наверное, и сглазили.
 

                Глава 13


       В те поздние годы, когда мои приглушенные многочисленными изменами страдания если и влияли на чистоту умозрительного опыта, то в умеренных дозах, я ставил себя на место Лины и следующим образом представлял то, что с ней произошло. 
       Обычный майский день. Она идет гулять с сыном и когда отходит от дома, ее окликает глуховатый низкий голос, который невозможно спутать ни с одним другим. Она стремительно оборачивается и замирает на месте. В трех шагах от нее - ОН. На восемь лет возмужавший и со следами душевных страданий на лице. Обязательно со следами. Был бы без следов - гладкий, сытый, довольный - она бы мигом его отшила. Но следы - это серьезно, это требует участия. У нее сердцебиение, белое лицо и ком в горле (везет же мужику!). Она спрашивает, где он был эти восемь лет и почему не приехал, как обещал, и он выкладывает перед ней коллекцию корявых палок, которые разлучница-судьба якобы вставляла ему в колеса, мешая им катиться в ее сторону. О том, что там, куда он уехал его удержали заманчивыми посулами, он не рассказывает, так же как и о том, что через два года расчетливо женился на дочке начальника местного главка. Вместо этого он говорит, что добился, наконец, независимого положения и хочет теперь вернуть ее - свою единственную и незабвенную женщину. У него определенно есть гипнотические способности, и бедная Лина вновь попадает в плен его мрачного обаяния. Выясняются другие подробности, пока он вдруг не говорит:
       "Я приехал сказать, что готов развестись и быть с тобой"
       Она вдруг вспоминает их горячие поцелуи на морозе, его широкое пальто, куда он, распахнув полы, прятал ее, а она стояла, прижавшись к его груди и, затаив дыхание, слушала, как бьется сердце большого и сильного мужчины.
       "Нет, я не могу! - вспоминает она обо мне. - У меня муж, и я его люблю..."
       Последние слова она говорит упавшим голосом, и этот незаурядный человек (а он обязательно должен быть незаурядным, иначе она просто похотливая дура) принимает ее неуверенность к сведению.
       "Я приехал на две недели, и буду приходить сюда, пока ты не согласишься" - говорит он с той необсуждаемой интонацией, которую она всегда у него так любила и боялась.
       "Я тебя прошу - не надо! - пугается она. - Все давно прошло, понимаешь?"
       И поднимает на него глаза, в которых он читает нерешительность и мольбу и тут же понимает, что ничего не прошло, и его дело верное.
       Домой она возвращается потрясенная. Слава богу, дома никого нет, все на работе. Она подходит к окну и смотрит вдаль, как смотрела, находясь в прострации, восемь лет назад. Мало-помалу успокаивается и ждет моего прихода. Вечером ей кажется, что она ведет себя со мной как всегда, но ее выдает непривычная рассеянность. Перед сном она отдается мне наспех и без всякого удовольствия. Я замечаю отклонения и интересуюсь, что случилось. Она отговаривается тем, что устала. 
       На следующий день она выходит на улицу и сразу же ищет его глазами. Он тут как тут, и они забираются в соседние дворы. У него своя тактика, и все что ему нужно - это говорить. Говорить без остановки, ровным голосом и все равно о чем. Главное, вовремя вставлять коды мотивации. Она слушает, и его назойливые, с волнующим подтекстом речи оседают на ее воле ядовитым шлаком. Сеанс гипноза повторяется каждый день и, наконец, он приглашает ее к себе в гостиницу на прощальный ужин. Конец мая, тепло. Она одевается легко и неброско: беленькие трусики и лифчик, телесного цвета чулки, сверху веселенькое легкое платьице – на темно-синем фоне мелкие серебристые цветочки, к нему тонкая бежевая кофта. Они встречаются в условленном месте, идут в ресторан, и там он получает ее волю в свое полное распоряжение. Никакого гипноза - он лишь умело направляет ее реанимированное чувство в новое волнующее русло. Возможно, она даже выпивает для храбрости рюмку коньяка, притом что никогда до этого не пила ничего крепче сухого вина. В конце концов, ожившие воспоминания становятся материальной силой, прошлое ищет продолжения, и когда он предлагает подняться к нему в номер, она краснеет и опускает глаза. В номере он затяжным поцелуем сметает ее жалкие колебания и укладывает на кровать. Ну, а дальше все как по нотам. Слишком часто впоследствии я проделывал это с другими, чтобы не знать партитуры измены.
       А потом в двенадцатом часу ночи под нашим открытым в сиреневые сумерки балконом хлопает дверца машины. Я кидаюсь на балкон, вижу отъезжающее такси и бегущую за угол Лину. Через минуту она прибегает домой, закрывается в ванной, пускает воду и принимается рыдать. Мы собираемся под дверью и уговариваем ее открыть. В ответ рыдания и шипение душа. Через полчаса она выходит - в халате, с распухшими блестящими глазами, красными пятнами на лице - и заплетающимся языком просит меня пойти с ней в комнату. Мы идем в комнату, и там я вслед за ней опускаюсь на диван. У нее неестественно прямая спина, глаза блуждают, пальцы на коленях никак меж собой не договорятся, от нее веет душистым банным теплом. Она пытается что-то сказать, и я, желая успокоить, пробую ее обнять, но она отталкивает мои руки и вдруг тихо и отчетливо произносит:
       "В общем, я была с другим..."
       "Что?" - застываю я.
       "Была с другим мужчиной..." - затравлено смотрит она на меня. У нее жалкое лицо и дрожащие губы. 
       "Была... с другим... мужчиной?" - отказываюсь верить я.
       Она опускает глаза и бормочет:
       "Да, так получилось..."
       Три ее скупые фразы, как три выпущенные вдогонку друг другу пули, и каждая - смертельная. Оглушенный до звона в ушах, я несколько мгновений сижу, затем встаю, свинчиваю с пальца кольцо и кидаю его на стол.
       "Юрочка, я все объясню!.." - вскрикивает она.
       Я достаю из шкафа пиджак и проверяю на месте ли паспорт и деньги.
       "Подожди, послушай, один мой старый знакомый позвал меня к себе..." - торопится она.
       "Молчи!" – вскрикиваю я и, схватив пиджак, выскакиваю из комнаты.
       "Подожди, ну подожди!.." - цепляется за меня ее рыдающий голос.
       Я бегу мимо ее ошарашенных родителей в прихожую, впихиваю ноги в ботинки и на смятых задниках с грохотом покидаю трижды пр0клятую квартиру.


                Глава 14


       Подчиняясь приказу бежать, куда глаза глядят, я очутился в расположении трех вокзалов, где и провел ночь. Меряя бессмысленными шагами стороны бермудского треугольника измены, я натыкался на его острые углы и метался между молчаливыми вершинами. Кто, когда, как, почему - вот четвертушки, которыми я делил на такты мою тупую, безжалостную боль. Ими задавал ритм бессмысленному кружению, на них укладывал воющую мелодию моего скорбного реквиема, где один треугольник пути равнялся одному квадрату импровизации, и мне казалось, что это происходит не со мной - настолько невероятным и противоестественным было все случившееся!
       В схоластическом споре о том, что первично - вопрос (курица) или ответ (яйцо) я на стороне тех, кто стоит за вопрос. Хотя бы потому что в нашей стране главнее тот, кто их задает. С другой стороны, бывают ответы настолько опасные, что их боятся даже сами вопросы. Довольно скоро мне стало ясно, что из влекущей меня по треугольному пути квадриги самый важный и самый недоуменный вопрос - четвертый. Ну, почему она это сделала, почему? Я бы понял, случись это пять лет назад. Но сейчас! Почему сейчас?! Почему, почему, почему?! И вот что интересно: несмотря на мое близкое к помешательству состояние, моя бесцеремонная пытливость никак не желала примкнуть к общему строю чувств. Вместо того чтобы искать ответ на иррациональный вопрос, она нашла себе занятие попроще. Что ж, вести себя уклончиво в самые критические минуты моей жизни было свойственно ей всегда. Думаю, она не покинет меня и перед смертью и, добавив в процесс умирания нотки холодного любопытства, будет фиксировать панические моменты ухода своего хозяина. Вот и здесь.
       Помните шикарную сцену из "Отчаяния" Набокова, где герой убивает своего двойника? Помните: "Он повернулся, и я выстрелил ему в спину" и тот красочный водопад подробностей, который за этим последовал? Так вот, моя недоверчивая въедливая пытливость была занята тем, что пыталась понять, может ли человек в моем положении фиксировать окружающие его детали с подобной дотошностью. В пику Набокову она, видите ли, готовилась сделать вывод, что состояние стресса - не самая питательная среда для бациллы любопытства, а доводы свои собиралась подкрепить тем, что ее хозяин уже битый час не замечает никого и ничего вокруг, а если что-то и замечает, то не придает ему никакого значения. 
       В оправдание упомянутого всуе автора скажу, что я вовсе не был в положении его героя. Я находился, можно уверенно сказать, в противоположном положении: это мне выстрелили в спину, это мое безжизненное тело осталось лежать в квартире на Чистопрудном, а то, что двигалось сейчас по заплеванной московской мостовой было не более чем призраком, которого холод отчаяния пробирал до костей. Вдыхая вокзальный, с привкусом теплого пива воздух и пустотой души сливаясь с равнодушными, гулкими залами, я бродил в подслеповатых железнодорожных пределах, находил зал ожидания, опускался в кресло и пытался забыться сном. Но едва прикрывал глаза, как на темном рябом экране век проступали очертания двух голых колышущихся тел. Я вскакивал и бежал дальше. Мое оцепенелое отчаяние постепенно вытеснялось злобным возбуждением, и теперь я жалел только об одном: уж если я не смог ее задушить, то почему не обозвал подлой тварью?!
       Наконец я осел на втором этаже Ленинградского вокзала, где мне вдруг открылся плачевный итог моего земного, не пройденного и наполовину пути. Пять раз обездоленный, из них четырежды брошенный - не слишком ли много для того, кто явился в этот мир за счастьем? Очевидным также было то, что для моей мужской гордости нынешнее поражение - самое сокрушительное. "Интересно, каким будет наш следующий мир?" - не унималась неисправимая пытливость. Под утро я умудрился заснуть и спал, вскидывая и роняя голову, около часа, после чего переместился на Киевский вокзал, а оттуда в Подольск. Дома я сел за старенькое пианино, хранившее в потускневшем лаковом слое колебания наших голосов и стонов, и под звуки прелюдии Шопена ми-минор проводил в последний путь мою любовь и сопутствующие ей чувства. После чего грохнул крышкой и не подходил к инструменту год с лишним. Мне не забыть вовеки эту ночь и мавзолейность залов трех вокзалов...
       Вечером в нашу подольскую квартиру ворвались ее взъерошенные родители. Теща Наталья Григорьевна (вот человек - уважаю!) прямо с порога бухнулась мне в ноги и заголосила дурным партийным голосом: "Юрочка, прости эту дуру окаянную, прости ради бога, она сама не ведала, что творила!" Мы с бледным тестем подняли ее и усадили на стул. Мать побежала за водой и вернулась к теще, а мы с тестем прошли на кухню. Выглядел он растерянным и жалким, каким, по сути, был и я. Расхаживая по кухне, он выложил скупые подробности, которые они буквально выдавили из невменяемой дочери. С кем?! С Иваном... Где?!! В гостинице... Зачем?!!! Нет ответа. И из истерики в прострацию, как из огня в полымя. Собственно говоря, им достаточно было услышать имя совратителя, чтобы ахнуть и схватиться за сердце. Выяснилось, что за случившимся стоит одна старая, но как оказалось очень живучая история, а именно: совратителем их дочери стал тот самый иногородний, старше ее на пять лет студент Плехановки, с которым у нее на первом курсе завязался опаснейший роман. Как и чем он ее приворожил, неизвестно, но голову заморочил до потери личности, так что тестю и теще пришлось приложить все свои партийные и административные усилия, чтобы их разлучить. Откуда он взялся в Москве через восемь лет и как они сошлись вновь, узнать не удалось.
       "Не буду рассказывать, чего мне стоило сплавить его из Москвы как можно дальше... Но с тобой она сделала то, что не успела сделать с ним, то есть, сбежала из дома. Прости, если это покажется тебе неприятным, но уходя к тебе, она попросту мстила нам... Эти молодые домашние дурочки, почуяв волю, теряют голову. Такие были всегда. Раньше они сбегали с подпоручиками, а теперь с заезжей шпаной. Жалкие, слабые, экзальтированные существа, и среди них моя дочь. Вот такая тебе попалась жена... - бубнил тесть. - Не думаю, что ты должен ее простить. Но как быть с ребенком? Сам понимаешь - безотцовщина..."
       Еще бы не понимать! Только как из обломков семейного кораблекрушения собрать жалкий плот отцовской любви к маленькому человечку, так непоправимо похожему на свою мать? Откуда взяться человечности в том выжженном, оглушительно пустом, необитаемом пространстве, в которое превратилось мое сердце? Одного до сих пор не пойму: как я, безумно влюбленный и болезненно чуткий, не уловил крепнущие флюиды измены? Впрочем, в мужчинах недоверчивых и подозрительных любовь не живет. 
       На прощанье я сказал, что пришлю за вещами двух моих друзей.