Лина. Последствия измены

       Ниже приведены главы из романа "Аккорд"   


                Глава 15


       Человек – это не то, что он приобретает, а то, что теряет. Его суть обнаруживается не прибавлением, а отниманием. В этом смысле у меня отняли все человеческое. Кое-как дотянув до отпуска, я через две недели уехал в Алушту, рассчитывая найти там утешение среди величавого одиночества дальних скал. Пить я начал уже в поезде и продолжил, приехав на место и сняв комнату на самых дальних задворках цивилизации. Какая чудная рокировка: мое место рядом с Линой занял ее любовник (чей лик, кстати сказать, первые два года находился у меня буквально под носом: то была та самая придавленная толстым стеклом фотокарточка с белым уголком, которую я среди прочих приметил на ее студенческом столе и которая потом незаметно исчезла), а меня они сослали на окраину приморского городка, где соленой, тухлой ложью пропахло море, сладковато-приторным жульничеством - цветы и кипарисы, душным траурным обманом пропитался воздух; где потоки голубого вздора стекали с дымчатого неба, хитро щурилось безнравственное солнце, улыбчивым притворством несло от загорелых женщин, где лгали вино и хлеб, люди и птицы, рыбы и облака. Всё вдруг прояснилось, всё встало на свои скорбные места и всё стало ложью. В чудовищную ложь обратились наши клятвы, наша любовь и наш ребенок. Я словно окунулся в выгребную яму лжи. Казалось, еще немного, и задохнусь.
       Я погрузился в грубый мир пьяниц и подозрительных типов, в мир неопрятного застолья и тяжкого похмелья, в мир примитивного языка и животных желаний, в мир, лишенный любви и добра - словом, в мир, который как нельзя лучше подходил моему злобному отчаянию. Я напивался в сомнительных компаниях, и поскольку сама мысль об ухаживаниях была мне противна, моими утешительницами стали синеватые шлюхи. Со спасательными кругами складок на животе, с провисшей грудью, слюнявым ртом и винным дыханием, с раздолбанными отверстиями, жадные и ненасытные в постели они были необъяснимо добры ко мне. Без возраста, с сочным, придыхательным гыканьем, бесстыдными глазами и руками, они почему-то звали меня Жора и уводили (пойдем, Жорочка, пойдем, сердешный!) в низенькие деревянные домишки с видом на серебристо-ребристое море, и там, подпахивая несвежей рыбой, пользовались мной на цветных засаленных простынях. Ведомый жеребячьей славой, я словно в сонном фантасмагорическом танце переходил из одних женских рук в другие, пока, описАв большой круг, не возвращался к моей первой партнерше, имя и лицо которой уже не помнил. Нарушая главную заповедь секса (удовольствие должно быть взаимным) и предпочитая чужому лицу чужую спину, я злыми толчками сотрясал мощные крупы моих утешительниц и наблюдал, как содрогается чуткий холодец их жировых излишеств. Именно с ними мне открылось то тупое, равнодушное опустошение, которое следует за животным совокуплением. Я просыпался в чужих постелях, и на меня взирали с круглым, щекастым любопытством, от которого я спешил поскорее сбежать. Четырежды я там дрался, и с тех пор запах магнолий прочно связался у меня со вкусом крови. Признанный местной шпаной, измученный дешевым крымским вином, беспорядочными связями и бессонными ночами, я возвращался в Москву, добившись главного: моя жалкая воющая обида обратилась в холодную звенящую злобу и была готова видеть Лину, чтобы поставить крест на нашей семейной жизни.
       Договорились встретиться возле ее дома. Я явился раньше и устроился на детской площадке. Был спокоен и даже насвистывал "Марш тореадора". Немного погодя пришла бледная немая тень прежней Лины и привела радостного сына. Завидев меня, сын бросился ко мне, а она встала метрах в пяти, и пока я с новым, болезненным пристрастием изучал лицо сына, стояла, притаптывая землю носком туфли, как провинившаяся школьница. В очередной раз не обнаружив у сына своих черт, я поманил его мать - поманил, как какую-нибудь околоточную проститутку. Сцепив перед собой руки и опустив глаза, она неуверенно двинулась ко мне, я же с малодушным любопытством изучал ее осиную талию - нет ли там признаков пополнения. Она подошла и взглянула на меня. Видно, моя расписанная радужными синяками физиономия произвела эффект, потому что глаза и губы ее округлились, лицо исказила жалостливая мука, а на глазах выступили слезы. "Да, да, полюбуйся, что ты натворила!" - злобно щурился я в ответ, готовый гордо и презрительно отвергнуть ее жалкое сочувствие, пожелай она его явить. Она, однако, промолчала и опустила глаза. Вглядываясь в ее безжизненное, подурневшее лицо, я холодно поинтересовался:
       "Ну, и как тебя угораздило?" 
       Она стерла пальцем слезу и спрятала глаза.
       "И как он, лучше меня?" – глядел я на нее, как на чужого, безразличного мне человека.
       Она смахнула вторую порцию слез.
       "А скажи, он был аккуратен или наградил тебя брюхом?" - заехал я ей под дых.
       Она норовисто обратила на меня вспыхнувшее лицо, но столкнувшись с моим злобным взглядом, отвернулась. Боже мой! И это моя жена, которую я любил больше жизни, и которая в свою очередь уверяла меня: "Я люблю тебя, Юрочка, люблю!" Я сделал из нее женщину, я стал для нее надежным поставщиком плотских утех, а она променяла мою вечную любовь на жалкую судорогу мимолетного наслаждения! Да как такое возможно?!
       "Я так понимаю, между нами все кончено" - обессиленный собственным воображением сказал я.
       Лина утонула в молчаливых слезах. Я смотрел на нее, как смотрят на приговоренных, отверженных и пропащих, а наглядевшись, спросил:
       "Скажи, чем я тебе был плох?"
       И тут она не выдержала. Бросившись вперед, она вцепилась в мою руку и заголосила:
       "Юрочка, родненький, выслушай меня, я все объясню! Ну, прошу тебя, ну, пожалуйста!.."
       Вместо того чтобы ответить ей пощечиной, вместо того чтобы отомстить за мое убийство несильным, неловким, кощунственным шлепком по щеке, о котором мечтал, утопая в винном дурмане и страдая муками похмелья, я отдернул руку, обжег ее умоляющий, слезный взгляд ненавистью, на которую только был способен и прошипел, процедил, прохрипел, простонал:
       "Что ты мне объяснишь, а, что?! Как дурила все эти годы? Как прикрываясь подругой, спала с чужими мужиками? Как притворялась, что любишь? Как подсунула чужого ребенка? Да знаешь кто ты после этого?! Ты просто блудливая, лживая, двуличная тварь, вот ты кто! Знать тебя больше не желаю! Катись к своим кобелям и ребенка их забери!" 
        Она отпрянула, побелела, надломилась в поясе, как тонкое, надрубленное дерево и забилась в истерике.
       "Это... твой... ребе... нок... твой... ребе... нок..." - давясь икотой, выкашливала она.
       Обрушив на раздавленную фигуру изменницы гневную глыбу молчаливой ненависти и не взглянув на плачущего сына, я повернулся и бросился бежать: не от нее, от себя - жалкого, обманутого, ничтожного...


                Глава 16


       Если попытаться выразить мое дальнейшее существование неким цельным и законченным образом, то первое, что приходит на ум – это сравнение меня с потерявшим якорь, руль и ветрила судном. Этакий гонимый горестным недоумением пьяный корабль Рембо, с той лишь разницей, что свалившаяся на меня свобода была горше самого горького плена. Измена жены никак не укладывалась у меня в голове, какую бы форму я ни пытался ей придать. Более того, она вела себя там не как послушная квартирантка, а как единоличная и самодержавная хозяйка. От причиняемых ею страданий невозможно было избавиться, их можно было только заглушить. И я, не мудрствуя лукаво, прибег к испытанным способам забвения - водке и разврату, которые, как показал мой крымский опыт, идут по жизни рука об руку. Живя у родителей, я влился в компанию возмужавших друзей детства и их жен, с незатейливыми подружками которых и нашло утешение мое кровоточащее сердце. За три месяца я воспользовался благосклонностью четырех милых девушек нестр(о-го-го!) нрава. Видя в них всего лишь орудия мести, я ложился с ними, пьяный, и безжалостными пытками доводил до животного исступления, надеясь анестезией стонущих криков заглушить боль по имени Лина.   
       Весьма важный постскриптум к моим похождениям, которого, уверен, так ждет чистоплотный читатель. "Как! - нервничает он. - Переспать с целым взводом шлюх и не заразиться?!" Да, именно так. Я и сам до сих пор удивляюсь, как при всей моей скотской неразборчивости не подцепил одну из тех постлюбовных болячек, которые циничные медики осеняют именем Венеры (впрочем, в разряд венерических болячек они зачисляют и саму любовь). Видно, бог пожалел меня и не стал усугублять мои душевные страдания физическими. Лучше бы он наградил меня гонореей, чем изменой: от нее хоть можно излечиться...
       Меня полюбили видения, в которых некий безликий Иван прыскал в нее "гадючьим ядом". Да простит меня Набоков, за то что пользуюсь нетускнеющей краской с его палитры, но своей мне для выражения тошнотворной гадливости не найти. Мои образы куда проще и незатейливее. Брачная ночь, к примеру, видится мне дополнением к свидетельству о браке, которое муж, закупорив, а вовсе не откупорив, как считают французы, девственницу-жену, заливает и опечатывает личным сургучом. Вот мне, например, удалось это сделать только через два года, а этот чертов сукин сын преуспел в первый же вечер. Не знаю как вам, а мне семейная идиллия видится непрерывной чередой любовных посланий, которые муж строчит справа налево и сверху вниз на пергаментном свитке жениной вагины. Это, в сущности, супружеская переписка, удостоверенная все тем же мужним сургучом. У нее свой почерк и стиль, свой ритм и мелодия, в ней биение совокупного пульса и жар общего дыхания. Чужой мужчина, взломав и опорочив предыдущие эпистолы, строчит новые и опечатывает их своим сургучом. Всякий мужчина наполняет вагину не столько спермой, сколько смыслом. Для него это мета обладания, метапринадлежность, символ причастия, билль привилегий. Было бы крайне унизительно вернуться к свитку, чья неприкосновенность порушена, печати взломаны, а вдохновенный текст опорочен.
       Теща звонила каждый день. Намерения ее были по-христиански абсурдны (простить измену - это ли не абсурд!) и по-партийному незамысловаты. В подробный отчет о здоровье внука она не забывала вставлять сведения о моральном состоянии дочери. И выходило, что та пребывает в жуткой тоске, день и ночь плачет, проклинает того беса, который ее попутал и не представляет свою жизнь без меня. "Прошу, пожалей ее, развод она не перенесет!" - таково было коронное заклинание тещи. Надо отдать ей должное: она верно определила главный вопрос повестки дня. Развод для меня был делом решенным, и только мучительные колебания по поводу родства с сыном не давали хода моей решимости. В конце разговора теща не забывала упомянуть, что Костик каждый день спрашивает, где его папа. Стоит ли говорить, что от ее тактики за версту несло запрещенными приемами. В конце концов, они сделали свое запрещенное дело: и так, и сяк выходило, что я должен быть рядом с моим чужим сыном, а значит, и с его гулящей матерью. И через три месяца я, жалкий, ничтожный рогоносец, вернулся, чтобы мучиться рядом с той, от которой не мог себя оторвать. Душевная боль к тому времени срослась со мной, как чага с телом березы, что, говоря словами булгаковского театрального героя, не избавляло меня от жестокой необходимости жить дальше. Решил - пока поживу, а там видно будет.


                Глава 17

 
       Меня встретили виноватые лица. Говорили вполголоса, ходили на цыпочках и всячески норовили угодить. Смех исчез из нашего рациона. Мне подсунули кольцо, а я в свою очередь сунул его в дальний карман и с тех пор не надевал. 
       Лина похудела, и в ее ввалившихся глазах поселилась пугливая мука. Я с ней почти не разговаривал и спал в нашей комнате на диване. Наверное, если бы я ее унижал, она бы долго не выдержала, но я ее попросту не замечал и жил с прикипевшей  к губам змеиной усмешкой. Домой являлся непременно навеселе и часто находил ее в нашей комнате у окна. О том, что она плакала, я догадывался по коротким взлетам ее скрещенных под грудью рук, которыми она попеременно смахивала слезы. Судя по припухшим глазам, занятие это стало для нее привычным. А что бы делали вы, с каждым днем все более убеждаясь, что ваш муж, которого вы зарезали собственными руками, не Лазарь и воскрешению не подлежит?
       Все мои женщины плакали по-своему. Правда, Нина поплакать не успела, Люси не умела, а вот у Лары слезы текли по щекам свободно и безнаказанно. Натали отмахивалась от них, словно от назойливых мух - четырьмя плотно сжатыми пальцами, а то и тыльной стороной ладони. Софи подбирала их душистым платочком - истово и интеллигентно, а Ирен унесла слезы с собой, и как она ими распорядилась, мне не ведомо. Ну, а у Лины был свой стиль. Выделив из тонких длинных пальцев средний, она со скорбным достоинством проводила мягкой подушечкой под одним глазом, затем под другим. Сдвинув мокрое место к скулам, подставляла палец глазам (привычка из той прежней жизни, когда слезы набегали у нее только от ветра или от смеха и могли повредить тушь), после чего слезная жидкость растиралась между пальцами. Глаза она и раньше красила лишь по особым случаям, а теперь и вовсе перестала. И это правильно: с накрашенными глазами, обострившимися чертами и бледными впалыми щеками она смахивала бы на богиню деменции - что-то вроде "Музы" Врубеля. Перестала красить глаза, но не перестала следить за собой. Напротив: если в наши счастливые дни она, находясь дома, и позволяла себе небрежность (делавшей ее близкой, уютной, родной), то теперь одежда ее менялась каждый день. Появились новые, соблазнительные, на мой вкус слишком яркие платья, фасонистые кофточки, манерные блузочки и короткие юбочки. От нее заметно пахло духами, что было ей несвойственно. А однажды она вышла ко мне в том самом шелковом, голубом, пропитанном возбужденным ветерком платье, которое было на ней в мой первый приезд на дачу. Увидев ее в нем, я скрипнул зубами и отвел глаза. 
       Не скрою, в своем ореоле великомученицы она выглядела потрясающе. Прекрасный образн0й лик и каллиграфическая фигура с ее гибкой подростковой худобой делали ее мучительно прелестной. Если бы с грешниц писали иконы, она была бы первая в списке. Этакая кающаяся сексапильная Магда-Лина. Ее питаемая скрытым страданием красота сделалась болезненной, прозрачной и утонченной - словом, роковой. Рядом с ней моя шальная, не просыхающая рожа выглядела матерным вызовом высокой поэтической мечте. Оскорбительный анабиоз пьяной матросни и венчика из роз - вот что такое наш союз! Я мог взять ее в любой момент и принудить к такому феерическому бесстыдству, после которого она перестала бы себя уважать, а мне пришлось бы признать ее законченной шлюхой. Это ли не симметричный ответ на хромой паритет! Оставалось только дать ход желанию - мрачному и похабному. Но нет - погрузиться в нее после того как в ней побывал другой было выше моих сил. Стоило мне подумать об этом, и к горлу поднималась тошнота: зачем я вернулся и на что рассчитываю?
       Наблюдая за ее виноватым искупительным поведением, я честно пытался понять, почему она оказалась в чужой постели. Мне понятно, когда изменяет обделенная мужним вниманием женщина. Только ведь Лина имела его в сверхнавязчивом избытке! Не стану также упрекать женщину, чей муж при всем старании не доводит ее до затяжного удовольствия. Но Лина-то буквально захлебывалась им! Могу себе представить женщину, чей авантюрный темперамент не довольствуется тем, что имеет и ищет новые ощущения на стороне. Но Лина для этого слишком домашняя! Есть еще женщины с инстинктом бродячей суки. Такие женщины не знают ни покоя, ни привязанности. Может, все дело в этом? Может, ею двигала ее порочная природа, противиться которой все равно что пытаться встать на пути у поезда? Перебирая, однако, детальки нашего допотопного жития, я находил, что последние три года Лина определенно любила меня, ибо так притворяться днем и ночью не под силу никакой, даже самой органичной актрисе. Но если это не любовь, то что тогда есть любовь? А если это все-таки любовь, то как она уживается с изменой? Впрочем, так ли уж теперь было важно это знать, если я жил с ней как на вокзале - с ощущением скорого отъезда?
       Как-то раз между нами вспыхнул разговор, который я привожу здесь только потому, что он содержит более двух фраз, то есть, далеко превосходит скудный рацион нашего ежедневного общения. Поймав в очередной раз ее покорный, услужливый взгляд, я не выдержал:
       "Ну ладно, я живу с тобой из-за сына, тут все ясно (а что ясно, что ясно?!)! Но почему ты живешь со мной? Это же не жизнь, а сплошное унижение!"
       "Потому что люблю тебя" - последовал давно заготовленный ответ.
       "Вот только не надо врать!" - взорвался я.
       "Прошу тебя, дай мне все рассказать!" - взмолилась она.
       "Все, говоришь? - ощерился я. - Тогда начни с того, что я у тебя не первый!"
       "Неправда, первый!"
       "Опять врешь! Думаешь, я не знаю, как это делается?!"
       "Что значит, делается?!"
       "А то и значит! Ты же для того и перенесла свадьбу, чтобы попасть на месячные!"
       "Господи, что ты такое говоришь?! Да как я могла за три месяца об этом знать? Да и зачем мне это?!" - округлились ее глаза.
       "Затем, чтобы прикинуться невинной и в очередной раз меня надуть!"
       "Я никогда тебе не врала, никогда! - зазвенел ее голос. - И про НЕГО ты знал! Я сама тебе сказала, что целовалась с ним! Целовалась, и больше ничего! А призналась потому что все было совсем не так, как ты думаешь! Ведь он меня..."
       Она внезапно смолкла, и я, не дожидаясь, когда она продолжит, подхватил:
       "Ну-ну! Скажи еще, что Костик мой сын!"
       "Да, Костик твой сын..." - подтвердила она упавшим голосом.
       "Ну все, хватит! В общем, так - захочешь уйти к нему, скажи - удерживать не стану"
       В ее глазах вскипели слезы, и она негромко и напряженно сказала:
       "Хорошо, я учту. Только и ты скажи: если ты меня ненавидишь, а Костик не твой сын - зачем живешь с нами?"
       Посмотри она на меня с ненавистью или хотя бы равнодушно, и я бы не задержался здесь ни секунды! Не выдержав ее пронзительного взгляда, я отвел глаза:
       "Пожалуйста, могу уйти..."
       И стал одеваться. Она бросилась в ванную и заперлась там, а я отправился к другу-сокурснику, чтобы погреться возле его семейного очага. Домой вернулся изрядно пьяным. Уронил в темноте стул, громко выругался и завалился одетый на диван. Вот так мы и жили.