Метамодель и мета-медиация. Тренд и оптики

Ранее в цикле моих эссе мы уже говорили о том, что современный конфликт всё чаще предстает не как столкновение интересов сторон, а как столкновение картин мира, сформированных в условиях «смешанной реальности» — неразрывного переплетения онлайн и офлайн пространств как единого целого.


В результате было предложено понятие мета-медиации как работы медиатора на уровне онтологий, цифровых контекстов и культурных слоев, выходящей за рамки простого урегулирования спора.


Но всякая новая концепция, пусть даже пока и не известная широкому кругу медиаторов,  должна соответствовать авторитетной теоретической рамке, которая выступает в роли критерия – насколько она совпадает с языком мирового профессионального сообщества.


И здесь мало логики и даже интуиции, которыми я руководствовался в своих разработках. Прежде, чем продолжить разговор, я должен выразить свою глубокую благодарность коллеге-медиатору Алексею Покровскому, поставившему передо мной вопрос о том, как соотносятся мои взгляды на понятие «классической медиации» с тем, как медиация понимается одним из самых известных в мире медиаторов в лице  Нади Александер с её концепцией под названием «метамодель медиации».


Так представилась возможность с удовлетворением присоединиться к медиаторам, оценившим значимость теории Александер, одним из самых авторитетных современных теоретиков в области разрешения споров, директором Сингапурской академии международного разрешения споров (SIDRA), автором более 30 книг и 200 статей. А заодно с этим увидеть то, чем я занимаюсь под новым углом зрения – созданной ею рамке.

Сознавая микроскопичность того, что делается мною на фоне её теоретического масштаба, я всё же попробую истины ради соединить две авторские оптики: метамодель Александер, дающую систематику существующих практик, и мета-медиацию, указывающую на вызовы, к которым эти практики должны адаптироваться.
 

Моя гипотеза проста: превентивная медиация, о которой я пишу в цикле своих эссе, объективно не изобретение «с нуля», а естественное развитие метамодели в эпоху цифровой сложности и онтологической разобщенности. Важно подчеркнуть, что оно соответствует (отчасти неожиданно для меня самого) логике мирового тренда. О чем речь?


Что представляет собою метамодель Нади Александер? Свой главный ответ я готов представить сразу — это систематика без догматизма и правовых ограничений национального законодательства. 


В своей программной статье «Метамодель медиации: понимание практики», опубликованной в 2008 году в журнале «Conflict Resolution Quarterly», Александер предложила оригинальную концептуальную карту для навигации в мире медиации, она пишет:


«Метамодель медиации предоставляет системную основу для понимания медиации, как она практикуется в различных профессиональных и культурных контекстах... Она предлагает концептуальную карту для все более сложного и изощренного спектра практик, объединенных названием «медиация».


Метамодель Александер предполагает два измерения, на пересечении которых возникают шесть типов медиативной практики:


Первое измерение — взаимодействие сторон.
Александер выделяет три типа дискурса.
Первый — позиционно-распределительный торг, при котором стороны видят ресурс ограниченным, идут от своих позиций, уступая пошагово, цель -  УРЕГУЛИРОВАНИЕ КОНФЛИКТА.
 

Второй — интегративные переговоры, ориентированные на выявление глубинных интересов, потребностей, мотивов; их цель - РАЗРЕШЕНИЕ КОНФЛИКТА.


Третий — диалог, в котором акцент делается не на результате, а на качестве взаимодействия; его цель – ТРАНСФОРМАЦИЯ ОТНОШЕНИЙ, ПРИМИРЕНИЕ ИЛИ ИСЦЕЛЕНИЕ.

Второе измерение — интервенция медиатора. Здесь Александер описывает, на что направлено его воздействие и предлагает различать:
1. проблемно-ориентированную интервенцию, когда медиатор вмешивается в содержание спора, дает информацию, оценивает варианты, предлагает решения;
2. процессно-ориентированную интервенцию, когда медиатор сосредоточен на структуре и динамике коммуникации, организует встречи, направляет диалог, но не вмешивается в существо спора.


Комбинация этих двух измерений дает шесть моделей медиации, каждая из которых укоренена в определенном культурном и институциональном контексте. Кратко охарактеризовать их можно следующим образом:

Первая модель — экспертно-совещательная медиация. Медиатор здесь — старший юрист или технический эксперт, который дает правовую или техническую информацию, оценивает перспективы дела, предлагает варианты соглашения. Цель — быстрое урегулирование спора.

Вторая модель — поселенческая медиация. Медиатор управляет процессом торга, часто используя «челночную» медиацию, создает среду для компромисса, но не вмешивается в существо спора.

Третья модель — фасилитативная медиация.  Медиатор помогает сторонам выявить интересы, генерировать варианты, но не дает советов по существу. Цель — автономия сторон и решение, учитывающее интересы всех.

Четвертая модель — медиация мудрого совета. Медиатор — авторитетная фигура, которая, оставаясь в рамках интересов, может предлагать варианты, оценивать альтернативы, помогать сформулировать соглашение. Как пишет Александер, в этой модели «медиатор берет на себя определенный уровень ответственности за сгенерированные варианты и форму медиативного соглашения».

Пятая модель — традиционная медиация. Медиатор — старейшина, вождь, духовный лидер, обладающий высоким статусом и моральным авторитетом. Диалог открытый, часто публичный, насыщен ритуалами. Цель — восстановление гармонии в сообществе.

Шестая модель — трансформативная медиация. Медиатор создает безопасное пространство для диалога, в котором стороны обретают способность к расширению возможностей и взаимному признанию. Цель — трансформация отношений, исцеление, восстановительная справедливость.


Чтобы я хотел здесь отметить - здесь важно не столько формальное наличие классификации, сколько, лежащий в её основе принцип – нет некоей универсальной медиации как единого целого, медиация не одна. По мнению Александер (и я лично полностью с ней согласен), выбор модели зависит от культурного контекста, природы конфликта и того, чего хотят стороны.


Александер подчеркивает: «Медиация, однако, не существует в вакууме. Она действует на фоне национальной культуры управления спорами, институциональных правил и норм. Соответственно, было бы не просто вводящим в заблуждение, но и неверным рассматривать медиацию как универсальный процесс в изоляции от ее контекста».


Этот тезис перекликается с тем, что я пытался показать в эссе «Медиация от шаманского костра до IT-интерфейса»: у медиации нет единой на все времена «классической» модели. Она всегда была культурно укоренена и выполняла функцию поддержания целостности сообщества — будь то первобытное племя, античный полис или современная корпорация.

А теперь коснемся вопроса о мета-медиации в условиях современных вызовов. Да, метамодель Александер описывает существующее многообразие. Но мир, в котором мы живем сегодня, ставит перед медиацией (в полном соответствии с идеями изменчивости самой Александер) вызовы, которые не вполне укладываются даже в эту гибкую рамку.


В своих разработках я полностью солидаризируюсь с результатами исследований отечественных ученых в лице Галины Солдатовой и Александра  Войскунского, в которых подчеркивается: «гиперподключенность к Интернету и пространство смешанной реальности — фундаментальные характеристики “новой нормальности”»


Именно эти факторы, на мой взгляд, непосредственно определяют когнитивные и аффективные компоненты установок современного человека, вовлеченного в конфликт. Смешанная реальность стала нашим повседневным миром, где нет четкой границы между жизнью в сети и вне её. Цифровой слой жизни стал не просто инструментом, но частью нашей личности, меняя привычки, реакции и то, как мы видим мир.


В этой реальности конфликт мутировал. Он всё чаще возникает не из-за столкновения интересов, а из-за столкновения картин мира, сформированных разным цифровым опытом, разными «информационными пузырями» и разными установками на коммуникацию.


Приведу пример, который я уже использовал в предыдущих эссе. В современной семье для подростка молчание в мессенджере — нормальная пауза («он просто отвлёкся»). Для его мамы, которая звонит, чтобы узнать, почему он не отвечает, это молчание — сигнал тревоги («с ним что-то случилось!»). А для его папы, скорее всего, — демонстративное неуважение и повод для гнева. Здесь сталкиваются не интересы, а разные операциональные установки, сформированные разным цифровым опытом.


В такой среде «классическая» медиация (т.е. та, которая сформировалась ранее или соответствующая букве закона), может давать сбои. Как уладить спор, которого формально нет? Как разрешить конфликт, коренящийся не в «что», а в «как» — в самом способе цифрового бытия человека?


Ответ, который я предложил в эссе о мета-медиации, заключается в расширении роли медиатора. Современный медиатор — это уже не просто нейтральный ведущий и посредник в переговорах. Это дизайнер диалога, декодер-переводчик между мирами, архитектор мостов в мире, где у нас больше нет привычной единой «общей жизни». Его задача — помочь людям не просто разрешить конфликт, а научиться заново договариваться в условиях, когда технологии создают новые стены непонимания быстрее, чем мы придумываем в них двери.


Так, есть ли очки пересечения, где метамодель встречается с мета-медиацией? На мой взгляд , при всей разнице уровней — метамодель дает систематику, мета-медиация указывает на новые вызовы. Эти две оптики не противоречат, а дополняют друг друга. Более того, я вижу несколько точек, где они сходятся.


Первая точка. Трансформативная медиация и работа с картинами мира.
Александер описывает трансформативную медиацию как модель, ориентированную на «трансформацию отношений, примирение, исцеление и социальные изменения». В статье Хорста Зиллесена о медиации в Венском аэропорте, которую цитирует Александер, участники сложной многосторонней медиации «научились понимать и уважать друг друга в их различных, иногда диаметрально противоположных интересах».



Фактически это иллюстрация к тому, что я называю работой с картинами мира. Задача медиатора — не просто «уладить спор», а помочь сторонам увидеть, что они живут в разных реальностях, и построить «мост адекватного взаимопонимания». Мета-медиация в этом смысле — не альтернатива трансформативному подходу, а его углубление с учетом цифровой среды.


Вторая точка. Процессная интервенция и цифровой протокол.
В метамодели Александер процессно-ориентированный медиатор сосредоточен на структуре и динамике коммуникации, не вмешиваясь в содержание спора. В смешанной реальности эта компетенция приобретает новое измерение. Медиатор должен уметь «расследовать» цифровой контекст: в каком мессенджере переписывались стороны, какие эмодзи использовали, как долго длилось молчание, какие у них цифровые привычки.


Я назвал это «цифровым протоколом безопасности и этикета» — инструментом, который позволяет сторонам до начала диалога договориться о каналах, тайминге, этикете и границах цифрового взаимодействия. Это не отказ от процессной ориентации, а её развитие применительно к новой среде.


Третья точка. Медиация мудрого совета и создание общих артефактов.
Александер пишет, что в этой модели «медиатор берет на себя определенный уровень ответственности за сгенерированные варианты и форму медиативного соглашения». Эту же функцию, по сути, выполняет создание «общего цифрового артефакта» — общей онлайн-доски, чат-бота для фиксации настроения в команде, мема, ставшего внутренней шуткой и символом примирения? Этот артефакт становится якорем новой, пусть и маленькой, но общей реальности. Это современная форма того, что в традиционных обществах делал шаман или старейшина, а в модели Александер делает «мудрый советник».


Четвертая точка. Культурная чувствительность и российский контекст.
В эссе «Медиация от шаманского костра до IT-интерфейса» я стремился показать, что медиация всегда была культурно укоренена — от ритуалов первобытной общины до античного диалога и цеховых судов средневековья.


Александер говорит о том же, но в терминах сравнительного правоведения. Она показывает, почему медиация по-разному развивалась в странах общего и континентального права, и предупреждает: «было бы не просто вводящим в заблуждение, но и неверным рассматривать медиацию как универсальный процесс в изоляции от ее контекста».


Для меня это кардинально важный методологический принцип, получающий распространение в практике отечественных медиаторов. Так Евразийская модель медиации, разработкой и внедрением которой занимается Центр медиации при РСПП, не должна быть копией ни западной, ни азиатской модели. Она должна вырастать из нашего культурного кода — с его высокой дистанцией власти, избеганием неопределенности и ценностью «культуры договариваться», о которой говорит её руководитель Лана Арзуманова. Метамодель Александер дает нам язык, чтобы описывать эту специфику, не выпадая из международного контекста.


А как обстоят дела в свете отмеченных проблем и тенденций с превентивной медиацией, разработкой которой мы с коллегами занимается в рамках нашей лаборатории? Где её место? Краткий ответ сразу - между метамоделью и мета-медиацией. Что лежит в основе этого утверждения?


В классификации Александер превентивная медиация как отдельная модель не выделена. И здесь важно отметить принципиально важный фактор, что  это не случайно, ведь ее метамодель описывает практики, работающие с уже случившимся конфликтом. Превентивная медиация, напротив, работает на более ранней стадии — стадии напряжения, когда конфликт еще не перешел в открытую фазу, но противоречие уже осознано, коммуникация ухудшилась, продуктивность снизилась.


Если попытаться вписать превентивную медиацию в метамодель, она окажется на пересечении двух подходов:
• Фасилитативной модели — потому что сохраняет процессную ориентацию и фокус на автономии сторон (что соответствует фасилитативной модели, нормативно закрепленной в российском Федеральном законе № 193-ФЗ);
• Модели мудрого совета — когда предполагается более высокий уровень ответственности медиатора за диагностику и формулирование, как бы мы сказали, «гомеоретического потенциала» системы.


Но, подчеркнем ещё раз, главный отличительный признак превентивной медиации — её проактивность. Она не ждет, пока стороны придут с готовым спором. Она входит в систему (команду, компанию, партнерство) в момент, когда напряжение уже есть, но конфликта еще нет. Она диагностирует, где именно нарушена коммуникация, какие картины мира сталкиваются, способна ли система удержать свою траекторию развития (гомеорез) или она движется к разрушению.


В этом смысле превентивная медиация — это не альтернатива существующим моделям, а их естественное расширение в сторону более раннего вмешательства. Она не отменяет и не противоречит метамодели Александер, а дополняет её новым измерением — временным: от работы с уже случившимся (реактивная медиация) к работе с еще не случившимся, но уже ощутимым (проактивная медиация).


Вместо заключения.
Метамодель Александер и мета-медиация в моем понимании — это две оптики, которые я использую, чтобы видеть поле медиации объемно и на перспективу. Первая дает систематику. Она помогает различать подходы, понимать, какая модель уместна в каком контексте, и осознанно выбирать стратегию работы. Вторая дает направление. Она указывает на вызовы, которые не укладываются в старые схемы: смешанная реальность, столкновение картин мира, цифровая среда как новая территория конфликта интегральных индивидуальностей.


На мой взгляд, вместе они образуют целостную картину: где мы находимся сейчас и куда движемся. Я убежден, что превентивная медиация — это не просто очередная «модель» в ряду других. Это ответ на фундаментальный сдвиг в природе конфликта: когда конфликт перестает быть событием (которое можно урегулировать) и становится процессом (который можно только диагностировать и сопровождать), медиация должна научиться работать на опережение.


И здесь метамодель Нади Александер оказывается не просто полезной, но и объективно необходимой. Она дает нам язык, на котором мы можем говорить о разных подходах, не впадая в догматизм. Она напоминает, что медиация не одна, что выбор модели зависит от контекста, и что культурная чувствительность — не роскошь, а условие эффективности (что наглядно и доказывают проблемы с развитием и внедрением медиации в российских условиях).


Мета-медиация, со своей стороны, напоминает, что её контекст меняется и медиация, чтобы оставаться живой практикой, должна меняться вместе с миром. Возможно, в скором будущем следующая версия метамодели — или другая, пока еще не написанная теория — включит в себя измерение времени, добавив к шести моделям седьмую: превентивную.


Работа над моделью, работающую не с конфликтом, а с напряжением. Не с событием, а с процессом. Не с тем, что уже случилось, а с тем, что может случиться, если вовремя не вмешаться продолжается. И у нас появилась возможность пользоваться двумя оптиками: метамоделью, чтобы видеть, где мы находимся, и мета-медиацией, чтобы осознавать, куда нам нужно идти.


Если на таких подходах будет сформирован круг деятельных единомышленников, то есть уверенность – все вместе мы сможем внести достойный вклад в развитие востребованной, адекватной назревшим задачам российской медиации.
________________________________________
Источники:
1. Alexander, N. (2008). The mediation metamodel: Understanding practice. Conflict Resolution Quarterly, 26(1), 97–123.
2. Alexander, N. (2001). What's Law Got To Do With It? Mapping Modern Mediation Movements in Civil and Common Law Jurisdictions. Bond Law Review, 13(2).
3. Zillessen, H. (2004). The Transformative Effect of Mediation in the Public Arena. ADR Bulletin, 7(5), 82. (Цит. по: Alexander, 2008).

Это эссе написано в продолжение цикла о превентивной медиации. Предыдущие тексты: «Медиация как искусство работы с противоречиями» (http://proza.ru/2026/03/02/1211), «О развитии наследия Гарвардской школы переговоров» (http://proza.ru/2026/03/08/1012), «Медиативное лидерство — это медиация?» (http://proza.ru/2026/03/11/868), «Медиация и медиативное лидерство. Часть II» (http://proza.ru/2026/03/12/1451), «Интегральная модель медиации — базовые смыслы» (http://proza.ru/2026/03/16/645), «Бизнес-культура и медиация. Парус или тормоз?» (http://proza.ru/2026/03/17/410), «Мангуста и клетка. Заметки на полях книги» (http://proza.ru/2026/03/17/1767).