Метамодель и мета-медиация. Тренд и оптики

Ранее в цикле моих эссе мы уже говорили о том, что современный конфликт всё чаще предстает не как столкновение интересов сторон, а как столкновение картин мира, сформированных в условиях «смешанной реальности» — неразрывного переплетения онлайн и офлайн пространств как единого целого.

В результате было предложено понятие мета-медиации как работы медиатора на уровне онтологий, цифровых контекстов и культурных слоев, выходящей за рамки простого урегулирования спора.

Но всякая новая концепция, пусть даже пока и не известная широкому кругу медиаторов,  должна соответствовать авторитетной теоретической рамке, которая выступает в роли критерия – насколько она совпадает с языком мирового профессионального сообщества.

И здесь мало логики и даже интуиции, которыми я руководствовался в своих разработках. Прежде, чем продолжить разговор, я должен выразить свою глубокую благодарность коллеге-медиатору Алексею Покровскому, поставившему передо мной вопрос о том, как соотносятся мои взгляды на понятие «классической медиации» с тем, как медиация понимается одним из самых известных в мире медиаторов в лице  Нади Александер с её концепцией под названием «метамодель медиации».

Так представилась возможность с удовлетворением присоединиться к медиаторам, оценившим значимость теории Александер, одним из самых авторитетных современных теоретиков в области разрешения споров, директором Сингапурской академии международного разрешения споров (SIDRA), автором более 30 книг и 200 статей. А заодно с этим увидеть то, чем я занимаюсь под новым углом зрения – созданной ею рамке.

Сознавая микроскопичность того, что делается мною на фоне её теоретического масштаба, я всё же попробую истины ради соединить две авторские оптики: метамодель Александер, дающую систематику существующих практик, и мета-медиацию, указывающую на вызовы, к которым эти практики должны адаптироваться.

Моя гипотеза проста: превентивная медиация, о которой я пишу в цикле своих эссе, объективно не изобретение «с нуля», а естественное развитие метамодели в эпоху цифровой сложности и онтологической разобщенности. Важно подчеркнуть, что оно соответствует (отчасти неожиданно для меня самого) логике мирового тренда. О чем речь?

Что представляет собою метамодель Нади Александер? Свой главный ответ я готов представить сразу — это систематика без догматизма и правовых ограничений национального законодательства. 

В своей программной статье «Метамодель медиации: понимание практики», опубликованной в 2008 году в журнале «Conflict Resolution Quarterly», Александер предложила оригинальную концептуальную карту для навигации в мире медиации, она пишет:

«Метамодель медиации предоставляет системную основу для понимания медиации, как она практикуется в различных профессиональных и культурных контекстах... Она предлагает концептуальную карту для все более сложного и изощренного спектра практик, объединенных названием «медиация».

Метамодель Александер предполагает два измерения, на пересечении которых возникают шесть типов медиативной практики:

Первое измерение — взаимодействие сторон.
Александер выделяет три типа дискурса.
Первый — позиционно-распределительный торг, при котором стороны видят ресурс ограниченным, идут от своих позиций, уступая пошагово, цель -  УРЕГУЛИРОВАНИЕ КОНФЛИКТА.
 
Второй — интегративные переговоры, ориентированные на выявление глубинных интересов, потребностей, мотивов; их цель - РАЗРЕШЕНИЕ КОНФЛИКТА.

Третий — диалог, в котором акцент делается не на результате, а на качестве взаимодействия; его цель – ТРАНСФОРМАЦИЯ ОТНОШЕНИЙ, ПРИМИРЕНИЕ ИЛИ ИСЦЕЛЕНИЕ.

Второе измерение — интервенция медиатора. Здесь Александер описывает, на что направлено его воздействие и предлагает различать:
1. проблемно-ориентированную интервенцию, когда медиатор вмешивается в содержание спора, дает информацию, оценивает варианты, предлагает решения;
2. процессно-ориентированную интервенцию, когда медиатор сосредоточен на структуре и динамике коммуникации, организует встречи, направляет диалог, но не вмешивается в существо спора.

Комбинация этих двух измерений дает шесть моделей медиации, каждая из которых укоренена в определенном культурном и институциональном контексте. Кратко охарактеризовать их можно следующим образом:

Первая модель — экспертно-совещательная медиация. Медиатор здесь — старший юрист или технический эксперт, который дает правовую или техническую информацию, оценивает перспективы дела, предлагает варианты соглашения. Цель — быстрое урегулирование спора.

Вторая модель — поселенческая медиация. Медиатор управляет процессом торга, часто используя «челночную» медиацию, создает среду для компромисса, но не вмешивается в существо спора.

Третья модель — фасилитативная медиация.  Медиатор помогает сторонам выявить интересы, генерировать варианты, но не дает советов по существу. Цель — автономия сторон и решение, учитывающее интересы всех.

Четвертая модель — медиация мудрого совета. Медиатор — авторитетная фигура, которая, оставаясь в рамках интересов, может предлагать варианты, оценивать альтернативы, помогать сформулировать соглашение. Как пишет Александер, в этой модели «медиатор берет на себя определенный уровень ответственности за сгенерированные варианты и форму медиативного соглашения».

Пятая модель — традиционная медиация. Медиатор — старейшина, вождь, духовный лидер, обладающий высоким статусом и моральным авторитетом. Диалог открытый, часто публичный, насыщен ритуалами. Цель — восстановление гармонии в сообществе.

Шестая модель — трансформативная медиация. Медиатор создает безопасное пространство для диалога, в котором стороны обретают способность к расширению возможностей и взаимному признанию. Цель — трансформация отношений, исцеление, восстановительная справедливость.

Чтобы я хотел здесь отметить - здесь важно не столько формальное наличие классификации, сколько, лежащий в её основе принцип – нет некоей универсальной медиации как единого целого, медиация не одна. По мнению Александер (и я лично полностью с ней согласен), выбор модели зависит от культурного контекста, природы конфликта и того, чего хотят стороны.

Александер подчеркивает: «Медиация, однако, не существует в вакууме. Она действует на фоне национальной культуры управления спорами, институциональных правил и норм. Соответственно, было бы не просто вводящим в заблуждение, но и неверным рассматривать медиацию как универсальный процесс в изоляции от ее контекста».

Этот тезис перекликается с тем, что я пытался показать в эссе «Медиация от шаманского костра до IT-интерфейса»: у медиации нет единой на все времена «классической» модели. Она всегда была культурно укоренена и выполняла функцию поддержания целостности сообщества — будь то первобытное племя, античный полис или современная корпорация.

А теперь коснемся вопроса о мета-медиации в условиях современных вызовов. Да, метамодель Александер описывает существующее многообразие. Но мир, в котором мы живем сегодня, ставит перед медиацией (в полном соответствии с идеями изменчивости самой Александер) вызовы, которые не вполне укладываются даже в эту гибкую рамку.

В своих разработках я полностью солидаризируюсь с результатами исследований отечественных ученых в лице Галины Солдатовой и Александра  Войскунского, в которых подчеркивается: «гиперподключенность к Интернету и пространство смешанной реальности — фундаментальные характеристики “новой нормальности”»

Именно эти факторы, на мой взгляд, непосредственно определяют когнитивные и аффективные компоненты установок современного человека, вовлеченного в конфликт. Смешанная реальность стала нашим повседневным миром, где нет четкой границы между жизнью в сети и вне её. Цифровой слой жизни стал не просто инструментом, но частью нашей личности, меняя привычки, реакции и то, как мы видим мир.

В этой реальности конфликт мутировал. Он всё чаще возникает не из-за столкновения интересов, а из-за столкновения картин мира, сформированных разным цифровым опытом, разными «информационными пузырями» и разными установками на коммуникацию.

Приведу пример, который я уже использовал в предыдущих эссе. В современной семье для подростка молчание в мессенджере — нормальная пауза («он просто отвлёкся»). Для его мамы, которая звонит, чтобы узнать, почему он не отвечает, это молчание — сигнал тревоги («с ним что-то случилось!»). А для его папы, скорее всего, — демонстративное неуважение и повод для гнева. Здесь сталкиваются не интересы, а разные операциональные установки, сформированные разным цифровым опытом.

В такой среде «классическая» медиация (т.е. та, которая сформировалась ранее или соответствующая букве закона), может давать сбои. Как уладить спор, которого формально нет? Как разрешить конфликт, коренящийся не в «что», а в «как» — в самом способе цифрового бытия человека?

Ответ, который я предложил в эссе о мета-медиации, заключается в расширении роли медиатора. Современный медиатор — это уже не просто нейтральный ведущий и посредник в переговорах. Это дизайнер диалога, декодер-переводчик между мирами, архитектор мостов в мире, где у нас больше нет привычной единой «общей жизни». Его задача — помочь людям не просто разрешить конфликт, а научиться заново договариваться в условиях, когда технологии создают новые стены непонимания быстрее, чем мы придумываем в них двери.

Так, есть ли очки пересечения, где метамодель встречается с мета-медиацией? На мой взгляд , при всей разнице уровней — метамодель дает систематику, мета-медиация указывает на новые вызовы. Эти две оптики не противоречат, а дополняют друг друга. Более того, я вижу несколько точек, где они сходятся.

Первая точка. Трансформативная медиация и работа с картинами мира.
Александер описывает трансформативную медиацию как модель, ориентированную на «трансформацию отношений, примирение, исцеление и социальные изменения». В статье Хорста Зиллесена о медиации в Венском аэропорте, которую цитирует Александер, участники сложной многосторонней медиации «научились понимать и уважать друг друга в их различных, иногда диаметрально противоположных интересах».

Фактически это иллюстрация к тому, что я называю работой с картинами мира. Задача медиатора — не просто «уладить спор», а помочь сторонам увидеть, что они живут в разных реальностях, и построить «мост адекватного взаимопонимания». Мета-медиация в этом смысле — не альтернатива трансформативному подходу, а его углубление с учетом цифровой среды.

Вторая точка. Процессная интервенция и цифровой протокол.
В метамодели Александер процессно-ориентированный медиатор сосредоточен на структуре и динамике коммуникации, не вмешиваясь в содержание спора. В смешанной реальности эта компетенция приобретает новое измерение. Медиатор должен уметь «расследовать» цифровой контекст: в каком мессенджере переписывались стороны, какие эмодзи использовали, как долго длилось молчание, какие у них цифровые привычки.

Я назвал это «цифровым протоколом безопасности и этикета» — инструментом, который позволяет сторонам до начала диалога договориться о каналах, тайминге, этикете и границах цифрового взаимодействия. Это не отказ от процессной ориентации, а её развитие применительно к новой среде.

Третья точка. Медиация мудрого совета и создание общих артефактов.
Александер пишет, что в этой модели «медиатор берет на себя определенный уровень ответственности за сгенерированные варианты и форму медиативного соглашения». Эту же функцию, по сути, выполняет создание «общего цифрового артефакта» — общей онлайн-доски, чат-бота для фиксации настроения в команде, мема, ставшего внутренней шуткой и символом примирения?

Этот артефакт становится якорем новой, пусть и маленькой, но общей реальности. Это современная форма того, что в традиционных обществах делал шаман или старейшина, а в модели Александер делает «мудрый советник».

Четвертая точка. Культурная чувствительность и российский контекст.
В эссе «Медиация от шаманского костра до IT-интерфейса» я стремился показать, что медиация всегда была культурно укоренена — от ритуалов первобытной общины до античного диалога и цеховых судов средневековья.

Александер говорит о том же, но в терминах сравнительного правоведения. Она показывает, почему медиация по-разному развивалась в странах общего и континентального права, и предупреждает: «было бы не просто вводящим в заблуждение, но и неверным рассматривать медиацию как универсальный процесс в изоляции от ее контекста».

Для меня это кардинально важный методологический принцип, получающий распространение в практике отечественных медиаторов. Так Евразийская модель медиации, разработкой и внедрением которой занимается Центр медиации при РСПП, не должна быть копией ни западной, ни азиатской модели. Она должна вырастать из нашего культурного кода — с его высокой дистанцией власти, избеганием неопределенности и ценностью «культуры договариваться», о которой говорит её руководитель Лана Арзуманова. Метамодель Александер дает нам язык, чтобы описывать эту специфику, не выпадая из международного контекста.

А как обстоят дела в свете отмеченных проблем и тенденций с превентивной медиацией, разработкой которой мы с коллегами занимается в рамках нашей лаборатории? Где её место? Краткий ответ сразу - между метамоделью и мета-медиацией. Что лежит в основе этого утверждения?

В классификации Александер превентивная медиация как отдельная модель не выделена. И здесь важно отметить принципиально важный фактор, что  это не случайно, ведь ее метамодель описывает практики, работающие с уже случившимся конфликтом. Превентивная медиация, напротив, работает на более ранней стадии — стадии напряжения, когда конфликт еще не перешел в открытую фазу, но противоречие уже осознано, коммуникация ухудшилась, продуктивность снизилась.

Если попытаться вписать превентивную медиацию в метамодель, она окажется на пересечении двух подходов:
• Фасилитативной модели — потому что сохраняет процессную ориентацию и фокус на автономии сторон (что соответствует фасилитативной модели, нормативно закрепленной в российском Федеральном законе № 193-ФЗ);
• Модели мудрого совета — когда предполагается более высокий уровень ответственности медиатора за диагностику и формулирование, как бы мы сказали, «гомеоретического потенциала» системы.

Но, подчеркнем ещё раз, главный отличительный признак превентивной медиации — её проактивность. Она не ждет, пока стороны придут с готовым спором. Она входит в систему (команду, компанию, партнерство) в момент, когда напряжение уже есть, но конфликта еще нет. Она диагностирует, где именно нарушена коммуникация, какие картины мира сталкиваются, способна ли система удержать свою траекторию развития (гомеорез) или она движется к разрушению.

В этом смысле превентивная медиация — это не альтернатива существующим моделям, а их естественное расширение в сторону более раннего вмешательства. Она не отменяет и не противоречит метамодели Александер, а дополняет её новым измерением — временным: от работы с уже случившимся (реактивная медиация) к работе с еще не случившимся, но уже ощутимым (проактивная медиация).

Вместо заключения.
Метамодель Александер и мета-медиация в моем понимании — это две оптики, которые я использую, чтобы видеть поле медиации объемно и на перспективу. Первая дает систематику. Она помогает различать подходы, понимать, какая модель уместна в каком контексте, и осознанно выбирать стратегию работы. Вторая дает направление. Она указывает на вызовы, которые не укладываются в старые схемы: смешанная реальность, столкновение картин мира, цифровая среда как новая территория конфликта интегральных индивидуальностей.

На мой взгляд, вместе они образуют целостную картину: где мы находимся сейчас и куда движемся. Я убежден, что превентивная медиация — это не просто очередная «модель» в ряду других. Это ответ на фундаментальный сдвиг в природе конфликта: когда конфликт перестает быть событием (которое можно урегулировать) и становится процессом (который можно только диагностировать и сопровождать), медиация должна научиться работать на опережение.

И здесь метамодель Нади Александер оказывается не просто полезной, но и объективно необходимой. Она дает нам язык, на котором мы можем говорить о разных подходах, не впадая в догматизм. Она напоминает, что медиация не одна, что выбор модели зависит от контекста, и что культурная чувствительность — не роскошь, а условие эффективности (что наглядно и доказывают проблемы с развитием и внедрением медиации в российских условиях).

Мета-медиация, со своей стороны, напоминает, что её контекст меняется и медиация, чтобы оставаться живой практикой, должна меняться вместе с миром. Возможно, в скором будущем следующая версия метамодели — или другая, пока еще не написанная теория — включит в себя измерение времени, добавив к шести моделям седьмую: превентивную.

Работа над моделью, работающую не с конфликтом, а с напряжением. Не с событием, а с процессом. Не с тем, что уже случилось, а с тем, что может случиться, если вовремя не вмешаться продолжается. И у нас появилась возможность пользоваться двумя оптиками: метамоделью, чтобы видеть, где мы находимся, и мета-медиацией, чтобы осознавать, куда нам нужно идти.

Если на таких подходах будет сформирован круг деятельных единомышленников, то есть уверенность – все вместе мы сможем внести достойный вклад в развитие востребованной, адекватной назревшим задачам российской медиации.

(Продолжение темы — «Тревога как карта диагностики партнёрств» — http://proza.ru/2026/06/05/1674.