Три дня в Париже. Новая экскурсия во Францию

Шло время.  Для педагогов оно не просто идет, оно летит, не задерживаясь ни на минуту.  Как-то по внутришкольному радио прозвучало объявление: всем педагогам необходимо собраться в кабинете украинского языка после шестого урока. Явка каждого строго обязательна.

У Веры Алексеевны в этот день были занятия «Лидера», и она немного опоздала. Войдя в кабинет, села на свободное место.

За учительским столом сидела дама из городского управления образования, постукивая яркими нарощенными ногтями по столу. У доски стоял директор школы. Верочке показалось, что Сухотин очень растерян и смущен.

-   Что тут происходит? -  повернулась она к коллеге по младшему звену, Инге Петренко.
-  На Сухотина в управление поступила жалоба, что он, якобы, берет взятки, что  продал какую-то сенокосилку, которая была куплена для того, чтобы физруки приводили в порядок футбольное поле, что спекулирует медалями, - перечисляла Инга изложенное в привезенной из управления бумаге. - И еще, что он купил в Москве квартиру, - шепотом добавила девушка.
-  Какую сенокосилку? – не поняла Вера. – Откуда в школе сенокосилка?
-  А я что, знаю? Вот он теперь и бьет себя кулаками в грудь, рассказывая, какой он белый и пушистый…
-  А что, о квартире – правда?
-  А то! И себе, и сыну купил в Москве. Прикинь, сколько стоит квартира в Москве! Жена его уже больше года там живет, и сын с невесткой уехали…
-  Тише,  коллеги! – посмотрела в сторону Веры с Ингой дама из управления. – Не мешайте работать.
-  Вы знаете, товарищи, - тихим, вкрадчивым голосом говорил между тем директор, - знаете, что я живу этой школой… Школа – это мой даже не второй, а первый  и единственный дом! Лидия Ивановна, - обратился к давней своей коллеге Сухотин, - помнишь, как я сюда пришел? Какой была эта школа тогда? Кто ее знал? А теперь это элитная школа города, лучшая школа! Ее знает и область и не только область! Все призовые места в городских олимпиадах – наши, в областных мы тоже далеко не последние. Наши выпускники учатся в Англии и Франции да и работают, практически, во всех странах мира. Не так?
-  Все так, Владлен Давидович, - кивала головой дородная Лидия Ивановна.
-  Товарищи! – повернулся лицом к смущенным открывшимися неожиданными фактами учителям Сухотин. – Товарищи! Вы только скажите, что вас не устраивает Сухотин как директор, и я сразу уйду, - он положил руку на сердце. – Уйду, не задумываясь.
-   Подождите, Владлен Давидович, - остановила его жестом Марина Яковлевна, дама из управления. – Весь городской отдел образования просто шокирован. Если кто-то из вас претендует на место директора школы вместо ныне существующего, вы так прямо и скажите. Зачем же писать такие вот "анонимки", - она потрясла исписанным листом бумаги над головой, -  в управление образования?
-   Я чего-то не поняла? – встала Вера Алексеевна. – Все мы очень хорошо знаем, что "анонимки" не разбираются. Тогда почему мы тут собрались? А завтра кто-то напишет на любого из нас, что он, например, бьет детей или еще делает что-то грязное и отвратительное, напишет, не подписавшись, это тоже будет разбираться вот так?
-   Конечно! Раз поступил сигнал, на него обязательно надо реагировать, а то этот сигнал может попасть в область, – ответила, не задумываясь, Марина Яковлевна, постукивая пальцами по столу.
-   Да хоть в Министерство! – парировала Ходарева. – Если человек не виновен, на его защиту встанет каждый, кто хорошо знает своего коллегу. В конце концов, есть педагогичсеский коллектив, который не даст в обиду своего товарища.

Прооизнося эти слова, Вера Алексеевна даже не могла предположить, что не пройдет и года, как сама будет вынуждена  доказывать свою невиновность и не сможет этого сделать, а весь пресловутый педколлектив, которым так гордился Сухотин, “отморозится”, словно ничего не случилось. И даже заявление тридцати родителей ее “первоклашек”, написанное на имя начальника управления образования  города, Крутилина, не будет принято во внимание, хоть под этим заявлением  поставят тридцать подписей родители, подписей со своими адресами, местом работы и телефонами. А заварит эту “кашу”  не совсем адекватный  отец маленькой ученицы Веры Алексеевны, человек, постоянно находящийся в состоянии алкогольного опьянения.
-   Папа, от тебя воняет! – услышит как-то Верочка  обращение к отцу дочки этого “товарища” и легонько пожурит за эти слова ученицу, де-скать, нельзя так говорить с папой.

А на следующий день начнется настоящая война этого “папашки” с учительницей. Он припомнит ей все: и то, что дочка его – золотой ребенок, и воспитывать ее он будет сам, он сам будет учить девочку, что и как говорить, что дочка приносит из школы не те оценки, что сидит его чадо не с тем ребенком, с каким хочет сидеть за одной партой, и даже то, что на юбилей подарили учительнице от класса столько роз, сколько лет ей исполнилось…

-   А вы хоть знаете, сколько стоят эти розы? – глядя на педагога снизу вверх (он был маленького роста) вопрошал отец девочки. – То-то же!

Он станет ругаться, кричать на учителя при детях и родителях, и никто не сможет его “урезонить”.

Возмущенные поведением этого нетрезвого отца родители пойдут к директору, требуя принять надлежащие меры и  защитить учителя и детей от пьяной брани этого разбушевавшегося родителя, но Сухотин хорошо помнил, что совсем недавно разбиралось управлением образования анонимное письмо, обвинявшее его во взяточничестве и прочих личных “слабостях”. Нет, он не станет рисковать! А что, если этот “папашка” напишет в область? Что тогда? К той "анонимке" с указанными фактами, которые имели место быть, добавится еще одна жалоба… Нет, надо гасить конфликт! И он пообещал разошедшемуся в пьяном угаре  отцу сменить учителя и поставить на класс человека, который будет ставить его дочке хорошие оценки…

-   Дима, - говорил Сухотин, обращаясь к нетрезвому родителю, - дай нам немного времени, и мы все исправим.
-   Ладно, - кивал пьяненький Дима. – Времени вам – до каникул, иначе я напишу Дроздову в областное управление образования, - и икнул, обдав директора зловонным дыханием.

На заявление в городское управление образования, подписанное всеми родителями  первого класса, Крутилин не отреагировал никак. Через месяц должен был прийти ответ на это заявление, но его не последовало. Видно, и Крутилин чего-то боялся и не хотел “выносить сор из избы”.

В результате этой истории Вера Алексеевна попала в кардиологию. Лежа под капельницей, она однажды услышала звонок своего мобильного телефона.

-  Алло? – ответила на звонок больная.
-  Верочка Алексеевна, - услышала льстивый голос бывшей своей коллеги, которая несколько раз уходила на пенсию и возвращалась снова. – Вы не дадите мне свои календарные планы?
-   Здравствуйте, Александра Григорьевна!
-   Ой, простите, Верочка Алексеевна! – заворковала пенсионерка. – Простите, что не поздоровалась… Меня вот вызвал Владлен Давидович и попросил поработать с вашим классом…
-   Но ведь сейчас каникулы, - не понимая сказанного, ответила Вера. – За две недели меня подлечат. Вы же знаете, что я никогда не была на больничном, тем более, в рабочее время. А в этом году у меня первый класс, о каком больничном может идти речь?
-   Вы меня не поняли, - все тем же вкрадчивым голосом ворковала Александра Григорьевна. – Я буду работать с вашим классом. Владлен Давидович сказал, что вас приглашает в свою школу Бережная…

Вера молчала. Она вдруг поняла, что директор ради нее даже пальцем не захотел пошевелить и, чтобы конфликт не разгорелся дальше, решил просто избавиться от  попавшего в “неприятную” ситуацию учителя.

 А Александра Григорьевна Шматько всегда была под рукой: несколько лет назад она ушла на пенсию, но всегда оказывала администрации школы подобные услуги, заранее оговаривая условия: она будет только проводить уроки и сразу после их окончания уходить из школы, не оставаясь ни на какие совещания, заседания, не проводя никакой внеклассной работы, никогда не дежуря по школе, как все стационарно работающие учителя. Пенсионерка эта была своеобразной палочкой-выручалочкой себе на уме: она выполняла только ту работу, которая оплачивалась, а все эти внеурочные и внеклассные мероприятия не оплачивались никогда. Чего же ради  тратить на них свое время?

-   Вера Алексеевна, что же вы молчите? – напомнила о себе Шматько. – Вы же поймите, что я согласилась только из благих намерений, чтобы детки не остались без учителя, когда вы уйдете…
-   Вы знаете, я сейчас лежу под капельницей, поэтому что-то вразумительное сказать не могу. Я даже не предполагала о подобном маневре Сухотина. Выйду на работу, тогда определимся.

Даже не попрощавшись с коллегой-пенсионеркой, отключила мобильный и тут же набрала номер директора.

-   А-а, Вера! Ну, как ты?
-   И вам тоже – здравствуйте! – резко ответила Вера Алексеевна. – А хорошо, наверное, когда рядом живет штрейхбрехер, который и в нужный, и в не совсем нужный момент всегда готов услужить? И знаете, что самое страшное? Что ты считаешь человека другом, доверяешь ему, а он держит за пазухой камень над твоей головой!
-  Это ты о чем?
-  Это я о благих намерениях ваших и Шматько. Только вы, очевидно, забыли, что благими намерениями вымощена дорога в ад. Смотрите, не поскользнитесь на этой дороге, а то прибудете туда раньше назначенного времени, так как руку вам никто не подаст, чтобы помочь в момент вашего падения.

                *       *       *   
-   Нина Ивановна, - подошла после капельницы к врачу Вера. – Выпишите меня, пожалуйста, а на капельницы я буду приходить сама.
-   Ходарева, вы с ума сошли! Это же сердце, а с ним шутки плохи!
-   Да какие тут шутки? – не выдержала Верочка. – Только что из школы позвонили… Замену мне уже нашли, можно сказать, что, практически, уволили.
-   Замену? – подняла очки Нина Ивановна. – Но почему?
-   Мне и самой это интересно.
-   И что теперь?
-   Да все просто: надо перевестись в соседнюю школу, тем более, что директор зовет меня уже второй год,
-   Так все в порядке?
-   В порядке? Нет, совсем не в порядке! Ну да ладно. Что Бог ни делает- все к лучшему!

Этим же днем Вера Алексеевна поехала в школу к Бережной. После беседы с директором написала заявление, которое было тут же подписано, и сразу же отправилась в управление образования. Честно говоря, Вера надеялась, что Крутилин станет ее отговаривать от столь резкого шага, но и тут она ошиблась.

Прочитав зхаявление, Иван Николаевич позвонил Сухотину, с которым когда-то работал завучем в школе-новостройке:

-   Владлен Давидович, тут у меня Ходарева… Да, Вера Алексеевна. У нее заявление, подписанное Бережной… Что? Не згодны? То есть, вы не хотите ее отпускать? Да это понятно… Да, среди года просто так не уходят… , - Крутилин включил громкую связь.
-   Да, не хочу! – услышала Вера Алексеевна голос Сухотина.

Закрыв трубку ладонью, заведующий отделом образования поверх очков посмотрел на Веру.

-   “Не згоден”? – усмехнулась учительница. – Мне сегодня в больницу звонила Шматько, просила календарные планы моего класса. Ее уже Сухотин вызвал работать с моими детьми, после моего ухода, разумеется, хоть я никуда уходить не собиралась. Как вам это?
-   Как вам это? – повторил в трубку Крутилин и тут же отключил громкую связь, слушая собеседника на том конце провода. – Надежда Степановна! – позвал он секретаршу. – Пригласите ко мне Аллу Петровну из отдела кадров. А вы подождите, пожалуйста, в коридоре, - кивнул Вере и опять поднес к уху трубку.

Через несколько минут секретарь позвала Веру в кабинет начальника управления образования.

-  Ну, что, Вера Алексеевна, - торжественно начал Крутилин. – Уладили мы вопрос с вашим директором…
-  Бывшим моим директором, - горько усмехнулась Вера: она отчетливо поняла, что даже среди тех, кто сеет разумное, доброе, вечное, каждый – сам за себя.
-  Да, для вас – бывшим вашим директором… Надо разруливать ситуацию… Этот ваш родитель грозился написать в ОблОНО самому Дроздову.
-  И – что? Вас, я вижу, это тоже напугало. Интересно, почему? Нет, не отвечайте! Я знаю ваш ответ на этот вопрос. Теперь - знаю. Могу идти?
-  Да, после больничного вы выходите в соседнюю школу, как и хотели, к Бережной.
-  Это вы с Сухотиным так хотели! До свидания! – Вера Алексеевна вышла из кабинета и медленно стала спускаться по лестнице.

 На душе было настолько мерзко, что не хотелось ни о чем думать. И вновь, совсем некстати, ей вспомнился Париж, Филипп, прощальный вечер… Ах, как хотелось ей сейчас умчаться из этой страны, насквозь прогнившей, насквозь лицемерной, умчаться, чтоб навсегда забыть всех этих сухотиных, крутилиных, шматько…
 
На улице, к счастью, пошел дождь. Вера достала свой фиолетовый зонтик, подаренный дочерью к Дню учителя, и раскрыла его.
 
Она долго в тот день гуляла под дождем, постопенно успокаиваясь. Под ногами шуршали еще не совсем промокшие листья, которые вместе с дождевыми каплями опускались на мокрый асфальт; мимо неслись разноцветные машины, напоминающие Вере игрушки в детском магазине; спешили прохожие, не захватившие из дому зонты.

Опять у нее начиналась новая жизнь в новой школе… Сердце по-прежнему ныло, не соглашаясь с обстоятельствами, в которых она оказалась.

Ровно через год из элитной школы Сухотина уйдут еще три учителя младшено звена, уйдет учитель истории, переведется в другую школу математик, а перед самым началом учебного года попрощается с педколлективом и молодая “француженка”, чуть позже придет к Сухотину с заявлением об уходе учительница испанского языка. Таким образом, в элитной школе с углубленным изучением иностранных языков будет много вакансий.  Но самое страшное, что в бывшей Верочкиной школе едва-едва наберут два первых класса по двадцать два ученика, тогда как в школу, где работает теперь Ходарева Вера Алексеевна, все ведут и ведут родители своих малышей. В этой школе уже три первых класса по тридцать человек, а дети все еще идут…

Уже в начале нового учебного года встретится Вера Алексеевна со своей бывшей коллегой элитной школы. Лилия Вадимовна, преподаватель русского языка и литературы, ушла от Сухотина тремя годами раньше Верочки. Обменявшись приветствием, женщины станут вспоминать годы работы у Владлена Давидовича.
-   А помнишь Бережкову, – смеялась Лиля, - помнишь нашу физичку?
-   Ну да. И что?
-   А ты разве забыла, что она была неподражаема, когда разговаривала с Сухотиным?
-   В каком смысле “неподражаема”?
-   Однажды в свой методический день, а попросту, в выходной, Вика пришла в школу за дочерью. Пришла рано, видно, дома было скучно одной. По дороге купила пакет семечек, села в учительской за свой стол, высыпала семечки на газету и стала преспокойно лущить их, отправляя зернышки в рот… Мы с Жанной проверяли тетради, изредка переговариваясь с Викой… В учительскую заглянула Татаркина. Заглянула и исчезла. Зато через минуту ворвался Сухотин. Он прямиком помчался к Бережковой, посмотрел на семечки, перевел взгляд на кучку шелухи от них и буквально заорал на Вику:
-   Ты...ты баран! Ты понимаеншь, что ты баран?!

А сам как стукнет по столу Бережковой кулаком. Мы все так и подпрыгнули, - смеялась Лилия Вадимовна. – А Бережкова даже бровью не повела. Продолжая заниматься семечками, она спокойно ответила: “От барана слышу”.  Сухотин аж подпрыгнул и пулей вылетел из учительской. Мы с Жанной, конечно, - к Вике:   “Ты с  ума сошла! Он же тебя теперь съест!” А она спокойно так: “А он первый начал”, -  продолжала смеяться Лиля. – Не знаешь, где сейчас Вика? Сто лет ее не видела.
-   Знаю. Она работает в горисполкоме. Где-то в отделе социальной службы.
-   Да? Ну, молодец Бережкова!
-   Еще какой молодец! – улыбнулась Верочка. – Она, наверное, пять или шесть раз уходила от Сухотина, но каждый раз возвращалась… Дочь кормить-то надо, да и сама тоже не воздухом питается... Потом уже насовсем ушла в исполком.

Они помолчали. Вера приглядывалась к Лиле и не могла понять: что-то изменилось в бывшей коллеге, но - что, понять не могла.

-   Ты так смотришь на меня, странно смотришь… Изменилась я? - подняла голову Лиля.
-   Что-то в тебе не так, что-то и в лице, и в глазах другое. Не знала бы тебя, подумала бы, что затаилась в тебе какая-то боль или обида… Я ошибаюсь?
-   Нет, не ошибаешься.  И обида, и боль – все вместе.  Обида на жизнь, а боль… Боль от потери родного человека. Мужа я похоронила,Вера.
-   Как похоронила? Когда?
-   В марте.
-   В этом марте?

Лиля кивнула. Вера смотрела на нее, ничего не понимая.

-   Авария на дороге?
-   Рак легких... Ты знаешь, я как-то заметила, что Юра стал худеть. Меня это насторожило. Стала упрашивать его сходить в больницу, а он твердит: “Тебе надо, ты и иди!” Время идет, а он все худеет… Спрашиваю: “Что у тебя болит?” – “Ничего, - отвечает, - я вполне здоров”…  А когда наконец согласился, прошел обследование… Врач отвел меня в сторону и сказал, что он уже не операбелен. “Мы можем прооперировать, конечно, но вы должны знать, что он может умереть прямо на операционном столе, а так он проживет еще месяца три-четыре…”  Ты не представляешь, как это… Смотреть и знать, что он вот-вот уйдет… Но страшнее всего, что и он понимал, знал и мучился от того, что стал из добытчика обузой…

Лилия смахнула слезы, потом достала платок и промокнула глаза.

-   А потом и друзья как-то растаяли. - продолжала свой рассказ Лилия Вадимовна.-   Сейчас ни к кому не хожу. Раньше, бывало, с Юрой и сами гостей частенько принимали, и в гости ходили… А теперь, куда ни приду, жены сразу начеку, словно я пришла чьего-то мужа из семьи увести… А я , в принципе, ни в ком из них мужика не вижу. Юра был для меня  всем: и мужем, и любовником, и самым лучшим человеком, другом. Таких нет болшьше…
-   Время, Лиля, на все нужно время. Оно лечит, правда-правда! Это не пустые слова.
-   Ты знаешь, Вер, а я ведь сегодня с тобой первый раз смеялась … Первый раз после его похорон…

Подошел автобус. Обе женщины вошли в салон и сели на свободные места. Рядом мест не оказалось. Они сидели друг за другом и молчали.  Пассажиров было немного. Одни молча смотрели в окно, другие тихонько, чтобы не мешать другим, разговаривали.

Мимо проносились еще зеленые заснеженные деревья (снег выпал неожиданно, вдруг, четвертого октября). На улице было зябко, промерзшие за ночь стволы кутались в густую зелень или золото листвы, но листья были мокрыми, холодными от снега и не могли согреть ко всему привыкшие немолодые стволы, за которые держались заснеженные сейчас ветви. Иногда мелькали за окном веселые голубые ели, накрытые снегом, как фатой. У бордюров поникли шапочки желтых солнечных бархатцев, так веселивших   проезжающих в автобусе людей.

-  Лиля, ты в какой школе работаншь сейчас? – прервала молчание Вера.
-  В тридцать шестой. А ты?
-  В новой…
-  Давно ушла?
-  В августе этого года.
-  Довольна?
-  Пока трудно сказать: все чужое.  По сей день жалею, что не стала спорить и оставила свою школу, даже с Сухотиным во главе. Там ведь остались единомышленники, хотя какие единомышленники, Лиля, … У нас уже в этой школе с первого октября завуч ушла. Замечательная женщина. Не выдержала гонки.
-   Я слышала, что в прошлом году семнадцать учителей ушли из этой новой школы. Ходят слухи, что администрация у вас невыносимая. Нет?
-   Пока не поняла. Но работать тяжело. Такое чувство, что ты все время под колпаком. Не знаю, отчего это…
-   Значит, правду говорят люди.
-   Может быть.
 Выходя изх автобуса, Лиля попрощалась с Верой.
-   Ты же знаешь, где я живу. Заходи как-нибудь, - кивнула на прощание бывшая коллега и, раскрыв зонт, не оглядываясь, быстро пошла вперед.

Вера Алексеевна долго смотрела ей вслед.

Этим летом Вера ездила отдыхать в Болгарию. Права была ее подруга, с которой они познакомились во время первой поездки в Париж.

-   Верочка, - говорила Светлана, - съезди один раз отдыхать за границу, и ты никогда больше не захочешь проводить отпуск в Крыму.

 Так оно и вышло. Отель "Midia Grand Reson" находился на самом берегу Черного моря. Из окна номера открывался сказочный вид.

В первые минуты после заселения в отель Вера все фотографировала: номер, вид из окна, клумбы около отеля, бассейн, на мостике которого висели смешные надписи: "Моля! Не скачайте с парапета на воду!" или "Работне время - 8.00 - 17.00". Язык был смешной, но похожий на русский, а на территории отеля Вера слышала только русскую, реже - украинскую речь.

В последние три года  Вера Алексеевна увлеклась поездками по Европе. Конечно, это были только туристические поездки, которые принесли Верочке много приятных, даже счастливых моментов.

 Была Вера и в Париже. Долго бродила по улицам города, где когда-то встретила своего первого мужчину, который заразил любовью сердце бедной женщины настолько, что, спустя много лет, она все никак не может забыть его.

Бродила бесцельно, так она, по крайней мере, уверяла саму себя.  На самом же деле мечтала найти  или случайно встретить того самого мужчину, который помог купить ей когда-то солнцезащитные очки за три евро... И не встретила, конечно.

Первая заграничная поездка сделала когда-то Верочку самой счастливой, теперь же  Париж был для нее чужим городом, как тысячи других мест в Европе.

Эйфелева башня в эту поездку принимала посетителей, и Верочка с подругой побывали в том самом ресторанчике, куда когда-то водил ее Филипп. Но и тут - ничего! Ни Марсово поле, ни Елисейские поля, ни "Мулен Руж", ни просторные улицы Парижа не принесли Вере того счастья, которое испытала женщина в заснеженном городе почти двадцать лет назад. Глядя на совершенно разные по стилю здания столицы Форанции, о чем думала Вера, что вспоминала?

Это останется тайной для читателя.

Экскурсовод рассказывала об индивидуальных по архитектуре зданиях, мимо которых двигались туристы. До Веры долетали только обрывки фраз, потому что она была вся в прошлом.

-  "Мулен Руж" переводится как красная мельница. Это знаменитое классическое кабаре в Париже. Оно было построено в 1889 году и стало чуть ли не главной  (после Эйфелевой башни, конечно) достопримечательностью города, - говорила Ирэн, тридцатилетняя девушка-гид, поглядывая в сторону задумчивой туристки в ярких голубых джинсах и бежевой куртке, Веры, кажется.

Ирэн давно обратилда внимание на эту женщину. В первый день та была весела, разговорчива, даже, как показалось гиду, сильно возбуждлена, но со временем ее оживление угасало, и туристка становилась задумчиво-равнодушной. Она не задавала вопросов, которых ждала от нее Ирэн после каждой экскурсии, не фотографировала, как в первый день. Эта женщина как-то вся сникла и, казалось, совсем ушла в себя.

-   Кабаре это расположено на бульваре Клиши, в квартале красных фонарей близ площади Пигаль. Шестого октября тысяча восемьсот восемьдесят девятого года открытие "Мулен Руж" приурочили к началу работы Всемирной выставки в Париже и завершению строительства Эйфелевой башни. Жозеф Оллер и Шарль Зидлер пригласили парижан на открытие нового кабаре на площади Бланш... Вера, так вас, кажется, зовут? - прервала свой обзор Ирэн. - А вам совсем неинтересно? Или это я так плохо рассказываю?
-   Простите, - подняла глаза туристка. - Все нормально. Интересно, правда-правда! Просто у меня голова болит..., - соврала Вера, улыбнувшись экскурсоводу.
-   Да оставьте вы ее в покое! - вступилась за Верочку подруга. - Делайте свое дело!

Ирэн пожала плечами и продолжила рассказ:

-   Пытаясь расширить границы увеселительного района Монмартр, Оллер намеренно выбрал место для своего кабаре поодаль площади Пигаль и бульвара Рошешуар. В "Мулен Руж" собирались и аристократы, и люди искусства (Пикассо, Оскар Уальд), и даже члены королевских семей, например, принц Уэльский. В тысяча восемьсот девяносто третьем году впервые в истории одна из танцовщиц полностью разделась на сцене "Мулен Руж". Таким образом, именно в этом заведении был впервые исполнен стриптиз, - улыбнулась Ирэн и вновь посмотрела на Веру.

А та глядела куда-то поверх голов стоящих вокруг  туристов, и мысли ее были далеко отсюда. И даже слова подруги слышала словно издалека.
- "Что-то у этой женщины связано с этим городом, - покачала головой Ирэн, - и что-то очень личное!"
-   Все, господа, экскурсия закончена. Садитесь в автобус! - распорядилась экскурсовод и вошла в салон первой.

                *      *      *

Когда экскурсионный автобус отправился к Лувру, у кабаре остановилась серая машина. Внимательный прохожий заметил бы, как поднялись тонированные стекла, и вскоре дверь машины открылась. Из нее вышли двое мужчин.

-   Ладно, Луи, - поворачивая ключ в дверце, приятным голосом произнес человек, минуту назад сидевший за рулем. - Ладно! Допустим, ты выиграл спор. Мы сейчас проверим. Мадам! - окликнул он женщину-продавщицу маленького магазинчика сувениров, поправляя левой рукой густые, почти совсем седые волосы. - Мы с приятелем поспорили, откуда была эта группа туристов. Он утверждает, что из России, а я считаю, что это были немцы. Так откуда они? Ведь наверняка, они что-то покупали у вас?
-   Да, месье, вы проиграли спор, почти проиграли. Туристы эти из Украины, но это все равно, что из России, - вместо жены отозвался седовласый еврей, говоря на плохом французском языке.
-   Ха-ха-ха! - засмеялся Луи. - Все, Филипп, за обед ты платишь! А я сейчас как поназаказываю! Ха-ха-ха!
-  Уи, Луи, уи! - отозвался Филипп и задумался, повернувшись к хозяину магазинчика. - А скажите, месье, что это значит "туристы из Украины, но это все равно, что из России"?

 И хозяин, как мог, путая русский язык с французским, объяснил любопытному французу значение своих слов.

 -  Что? Опять о своей ВерОнике подумал? Сколько можно? Военные говорят, что бомба в одну и ту же воронку два раза не попадает!
-   Сейчас не война, Луи, - вздохнул его приятель. - Пошли! Кормить тебя буду!

Сидя за столиком в кафе, два отъявленных ловеласа много ели, Луи шутил, а Филипп был задумчив по-прежнему.

-   Не поверишь, - говорил он приятелю, - но у меня такое чувство, будто ВерОника здесь, а я ее не вижу... Вот словно она только что прошла рядом, может, сидела на этом стуле, пока мы стояли у стойки бара...
-   Филипп, тебе не надоело?  Ладно еще, если б вы жили в одной стране, а то - где ты, и где - она?  Хоть бы это была не Россия, а то... Расскажи лучше что-нибудь веселенькое, - отправляя в рот устрицу, политую лимонным соком, попросил Луи.
-   Веселенькое? - усмехнулся его приятель. - Веселенькое... Вот ты, например, знаешь, почему наши "кафешки" называются "Бистро"?
-   И почему же?
-   Один мой знакомый (русский, кстати) как-то насмешил меня, утверждая, что это название пришло из русского языка...
-   Да ну?  - хлебнув красного вина, перебил Филиппа приятель. - И каким же это образом?
-   Не перебивай! Русские, видишь ли, всегда торопятся, всегда спешат: на работу - спешат, с работы - тоже спешат, в магазинах спешат сделать покупки, потом спешат домой... И так - всю жизнь. Так вот, Николай и предположил, что, когда русские появились в Париже, они, естественно, заходили в кафе покушать и торопили наших официантов, повторяя слово:" БИстро! БИстро!" Так и возникло название "БистрО"....
-   Ты сам-то в это веришь? - промокнул губы салфеткой Луи.
-   Так, ты, наконец-то, насытился? - доставая портмоне, произнес Филипп. - Куда теперь?
-   А у нас есть выбор? Поехали к мадам РозИ. Жак сказал, что у нее появились новые девочки.
-  Ну, поехали, - бросив взгляд на часы, согласился Филипп.

Оставив деньги на столике, приятели вышли и направились к машине.