Диагноз

Глава 1

  Он проснулся от того, что мир перестал быть целым.

  Это не была боль. Боль была бы понятна, с болью можно было бы договориться. Это было ощущение, что левая сторона реальности — та, что за окном, где утро лениво размазывало свои краски по крышам соседних домов, — вдруг стала чужой. Как будто кто-то взял и выключил звук на половине комнаты. Он лежал на спине, глядя в побеленный потолок, и пытался пошевелить пальцами левой руки. Пальцы слушались плохо, с ленцой, как капризные музыканты, отказывающиеся играть партию.

— Ну вот, — сказал он вслух. Голос прозвучал глухо, словно из бочки. — Дождался.

  Ему было пятьдесят три. По нынешним временам — возраст не то чтобы глубокий, но уже тот, когда организм начинает напоминать капризного любовника: сначала ты его не замечаешь, потом он требует внимания, а потом начинает мстить за годы пренебрежения. Илья Сергеевич был редактором в небольшом издательстве, специализирующемся на научно-популярной литературе. Всю жизнь он правил чужие тексты, вычитывал чужие мысли, спорил с авторами о запятых и смыслах. Своя жизнь казалась ему чем-то вторичным, черновиком, который когда-нибудь потом, на досуге, он тоже отредактирует — сделает гладким, логичным и изящным.

  Досуг, как это часто бывает, не наступил.

  Он попробовал сесть. Тело слушалось с явной неохотой, как нашкодивший пес, которого зовут к миске. Левая нога подвернулась, и он схватился за край тумбочки, опрокинув чашку с остывшим чаем. Чашка упала на ковер, но, к счастью, не разбилась. Илья Сергеевич почему-то зафиксировал это обстоятельство с невероятной отчетливостью: чашка не разбилась. Значит, есть еще какой-то порядок. Какой-то баланс.

  Он добрался до ванной, держась за стены, как пьяный матрос во время шторма. В зеркале на него смотрело бледное, осунувшееся лицо с глазами, в которых застыл немой вопрос: «И это все?». Уголок рта чуть опустился вниз, придавая выражению лица брезгливо-усталый вид.

  «Инсульт», — подумал он. Слово прозвучало в голове как приговор, как гулкое эхо выстрела в пустом зале. С ним вдруг пришли все те картинки, которыми изобилует коллективное бессознательное: инвалидное кресло, чужая зависимость, капельницы, бессмысленный взгляд в одну точку, шепелявая речь, которую никто не хочет слушать. Мир вокруг начал темнеть по краям, сжиматься в трубу.

  Он сел на край ванны, чувствуя, как сердце колотится где-то в горле, и попытался вспомнить номер телефона сына. Цифры путались, убегали, как мыши. И в этот момент, в эпицентре этого ужаса, его взгляд упал на пузырек с полосканием для горла, стоящий на полочке. Обычный пузырек, купленный месяц назад, когда он подхватил простуду. «Для облегчения боли при ангине», — гласила этикетка.

  «Ангина», — пронеслось в голове.

  И тут случилось странное. Он почувствовал, как механизм ужаса дал сбой. Как если бы в ровный, траурный марш врезалась фальшивая нота. Он вдруг осознал, что его реакция — эта паника, этот ледяной ужас, это чувство, что жизнь кончена, — не является обязательным приложением к факту нарушения мозгового кровообращения. Это он добавляет их сам. Как приправу. Или как клей.

  А что, если?..

Глава 2

  Он не поехал в больницу. Сейчас, оглядываясь назад, Илья Сергеевич понимал, что это было безумием с точки зрения медицинской протокола. Но он был редактором. А редакторы, как известно, живут не по протоколу, а по смыслу. Он нашарил в кармане халата мятую пачку «Парламента», зачем-то сунул в рот сигарету (левой рукой, которая уже почти слушалась, только слегка подрагивая), и закурил, сидя на краю ванны.

  Пока он курил, он вспомнил одну историю. Вернее, не историю, а отрывок из эссе философа, которого он издавал лет десять назад. Того самого, который носил странную фамилию де Марэ и жил в Париже на чердаке, питаясь хлебом с водой и рассуждая о природе страдания. Эссе называлось «О белой вороне и серой реальности».

  Илья Сергеевич, как человек с феноменальной памятью на ненужную информацию, воспроизвел текст почти дословно. Де Марэ писал: «Человек полагает, что события обладают властью над ним. Более того, он убежден, что власть эта прямо пропорциональна масштабу события. Война, болезнь, смерть близкого — это “большие” события, и они, по логике, должны обладать большой властью. Потеря ключей, дождь в день пикника, сломанный ноготь — это “малые” события, и власть их ничтожна. Но это глубочайшее заблуждение. Событие не обладает властью. Событие есть лишь точка в пространстве. Властью обладает наше отношение к этой точке, которое мы, как фокусник, вытаскиваем из шляпы собственного сознания.»

  Илья Сергеевич тогда, десять лет назад, вычитал это место, хмыкнул, подумал «красиво, но в жизни всё сложнее» и пропустил текст в печать. Теперь же, сидя на ванне с онемевшей левой половиной тела, он почувствовал, что красивая фраза вдруг обрела вес. Она стала не просто литературой, а инструкцией.

  Он задал себе вопрос. Вопрос, который разрушал привычную оптику.

— А что, собственно, произошло? — спросил он свое отражение, которое из-за опущенного уголка рта казалось насмешливым.

  Произошел биологический факт. В одной из артерий, питающих его мозг, произошло некое событие. Сгусток крови, спазм, атеросклеротическая бляшка — неважно. Важно, что определенный участок мозга перестал получать кислород. В результате — нарушение двигательных функций слева.

  Всё.

  Это была не кара небес, не возмездие за выкуренные сигареты, не крах личности и не начало конца. Это был просто физиологический инцидент. Аналогичный тому, как если бы он потянул мышцу на тренировке. Или подхватил вирус.

  Ангина.

  Он поймал себя на том, что произнес это слово вслух. И мир, сжавшийся было до размеры мышиной норы, начал медленно расширяться. Стены ванной перестали давить. Свет из окна снова стал ровным и спокойным. Он перевел взгляд на пузырек с полосканием и вдруг улыбнулся. Улыбка получилась кривой, асимметричной, но это была именно улыбка.

— Ну, ангина, так ангина, — сказал он. — Лечиться надо.

  Он налил себе стакан воды, с трудом проглотил аспирин, который нашел в аптечке (в конце концов, при инсультах аспирин, кажется, рекомендуют? А при ангине — тоже рекомендуют, от температуры), и аккуратно, держась за перила, спустился на кухню.

  Ему захотелось кофе. Вопреки всем инструкциям. Он хотел кофе не потому, что был безумцем или самоубийцей. Он хотел кофе, чтобы подчеркнуть для самого себя: я отношусь к этому как к обычному недомоганию. Я не драматизирую. Кофе был символом нормы.

  Он включил турку, сел на табурет и, глядя, как поднимается пенка, стал ждать. Ждал он не скорую. Он ждал, когда закончится его новая, только что выбранная, точка зрения.

Глава 3

  Сын, Саша, приехал через два часа. Илья Сергеевич не звонил ему, но соседка снизу, которая слышала, как он грохнулся в ванной, решила проявить бдительность. Она позвонила Саше сама, нарисовав картину апокалипсиса: «У твоего отца инсульт, он лежит на полу, и скорая не едет!».

  Саша ворвался в квартиру с видом человека, который уже мысленно заказал похоронный венок и прикинул бюджет на реанимацию. Это был молодой человек лет двадцати семи, практичный, быстрый, привыкший решать проблемы, а не размышлять о них. Он работал в логистике и привык, что любое отклонение от маршрута — это катастрофа, требующая немедленного вмешательства.

  Он застал отца сидящим на кухне. Илья Сергеевич неторопливо пил кофе с молоком и читал вчерашнюю газету. Левая рука его лежала на столе неподвижно, как посторонний предмет, но сам он выглядел на удивление спокойным. Даже умиротворенным.

— Папа! Ты как?! — Саша бросил ключи на тумбу и подскочил к нему. — Ты чего не вызвал скорую? Голова кружится? Речь не пропадала? Соседка сказала, ты упал!

  Илья Сергеевич отложил газету и посмотрел на сына с тем выражением, которое Саша терпеть не мог, — с выражением человека, который знает что-то, чего не знаешь ты, и наслаждается этим.

— Садись, — сказал он. — Кофе будешь?

— Какой кофе?! У тебя, возможно, инсульт!

— Возможно, — спокойно кивнул Илья Сергеевич. — А возможно, и нет. Но даже если и он, то не стоит его переоценивать.

  Саша замер с открытым ртом. Он посмотрел на отца так, будто тот только что заговорил на суахили.

— Ты что, в шоке? — спросил Саша, переходя на шепот. — Тебе нужно к врачу. Сейчас же.

— К врачу я, безусловно, пойду, — согласился Илья Сергеевич. — Но не потому, что я в ужасе, а потому, что я, как ответственный человек, должен проконтролировать процесс выздоровления. Как при ангине. При ангине же мы идем к врачу?

— При чем здесь ангина?!

— А при том, Саша, — Илья Сергеевич пошевелил пальцами левой руки, наблюдая за их вялым, но все же движением, — что ангина — это тоже воспалительный процесс. Его лечат. Он имеет прогноз. Но никто при слове «ангина» не начинает рвать на себе волосы, составлять завещание и думать о бренности бытия. Ангина — это досадное недоразумение. Неприятность. Но не трагедия.

  Он помолчал, собираясь с мыслями.

— Так вот, я решил, что к тому, что со мной случилось, я буду относиться как к ангине. Не как к концу света, а как к досадной, но временной неприятности. Не более того.

  Саша сел на стул. Он был растерян. В его картине мира существовали четкие категории: здоровье — болезнь, хорошо — плохо, инсульт — это ужасно, ангина — это ерунда. Отец же сейчас пытался эту картину размыть, стереть границы, смешать краски.

— Но это же инсульт! — повторил Саша, как заклинание. — Это серьезно. Ты можешь остаться инвалидом.

— Могу, — снова кивнул Илья Сергеевич. — А могу и не остаться. Но мое переживание по этому поводу не изменит вероятность. Страх не предотвращает последствия, Саша. Он только отравляет время, которое у меня есть на восстановление. Сейчас я могу лечь в больницу, выполнять рекомендации врачей, делать гимнастику. Или я могу лечь в больницу, рыдать, проклинать судьбу и думать о том, как несправедлива жизнь. В первом случае — это лечение ангины. Во втором — трагедия. Но объективно, факт остается фактом: нарушение кровообращения. Всё остальное — декорации, которые я ставлю сам.

  Он постучал пальцем правой руки по столу.

— Философ один сказал: «Нас пугают не события, а наши представления о них». Эпиктет. Древний римлянин. Две тысячи лет назад додумался до этой простой мысли. А мы до сих пор как дети: боимся темноты, не понимая, что темнота — это просто отсутствие света, а не чудовище под кроватью.

  Саша молчал. Он смотрел на отца, и в его глазах боролись два чувства: облегчение (отец в сознании, шутит, пьет кофе) и тревога (он явно тронулся умом на почве болезни).

— Ладно, — сказал Саша, вздохнув. — Я вызову платную скорую. Свою ты, видимо, не дождешься. Но ты поедешь. Без разговоров.

— С удовольствием, — ответил Илья Сергеевич, допивая кофе. — Скажи им, что у меня подозрение на ангину.

— Папа!

— Хорошо, хорошо. Инсульт. Но только чтобы они тоже не драматизировали. А то приедут с сиренами, с криками, будут меня, как мешок с картошкой, кантовать. Это ни к чему.

Глава 4

  В больнице подтвердили: ишемический инсульт в вертебробазилярном бассейне. Звучало страшно. Но Илья Сергеевич, лежа на каталке в коридоре неврологии, поймал себя на том, что слушает эти слова как чтец, который разбирает сложный иностранный текст. Он фиксировал информацию, но не позволял ей проникать внутрь, в ту область, где рождаются страхи.

  Рядом с ним в коридоре лежал мужчина, его ровесник, с точно таким же диагнозом. Но этот мужчина, дядя Витя из тринадцатой палаты, как его окрестили медсестры, вел себя иначе. Он стонал. Он звал жену. Он требовал, чтобы его перевели в реанимацию, потому что «я чувствую, что умираю». Он громко, на всю больницу, обсуждал с пришедшим другом, как ему «перекрыло кислород» и как он «чудом остался жив». В его голосе был не только страх, но и странная гордость. Гордость обладателя страшного диагноза. Как если бы инсульт был орденом, который дает право на особое отношение.

  Илья Сергеевич слушал его и проводил мысленный эксперимент. Он представлял, что дядя Витя ведет себя точно так же, как если бы у него была ангина. Это было почти невозможно представить. Человек с ангиной не звонит друзьям и не говорит трагическим шепотом: «Витя, у меня ангина, боюсь, это конец». Ангина — это не статус. Это не повод для всеобщего сочувствия. Это просто то, что есть, и что через неделю пройдет.

  Илья Сергеевич решил, что его задача — лишить свой инсульт статуса. Лишить его флера исключительности, трагичности, роковой предопределенности.

  Его положили в палату на четверых. Соседи: дядя Витя (который, как оказалось, жил в соседнем районе), тихий дед Серафим с повторным инсультом, который уже ничего не боялся, потому что бояться было нечем, и молодой парень лет тридцати пяти, Андрей, который перенес микроинсульт на ногах, а теперь лежал и с ужасом ждал повторения.

  Атмосфера была тягостной. Дядя Витя постоянно жаловался, Андрей мерил шагами палату, измеряя давление каждые пятнадцать минут, и только дед Серафим спал, открыв рот, демонстрируя полное безразличие к происходящему.

  Илья Сергеевич, которого все еще слегка перекашивало, но который уже освоился в новом состоянии, решил действовать. Не мог же он двадцать дней (а именно столько был стандартный курс) лежать в атмосфере всеобщего траура.

— Андрей, — сказал он, когда парень в сотый раз поднес тонометр к своей руке. — Ты не боишься, что манжета лопнет от такого усердия?

  Андрей вздрогнул и посмотрел на него. В его взгляде читалась паническая атака.

— У меня пульс зашкаливает, — сказал он. — Сто двадцать.

— У ангины тоже бывает температура, — задумчиво сказал Илья Сергеевич. — И пульс учащается.

— При чем здесь опять эта ангина?! — взорвался дядя Витя со своей койки. — Ты весь день бормочешь про какую-то ангину! У тебя инсульт, мужик! Ты понимаешь? У тебя пол-лица не работает! А ты про ангину! Ты что, не в себе?

  Илья Сергеевич повернул голову к дяде Вите. Ему было интересно. Как интересно биологу, наблюдавшему за реакцией подопытного.

— Витя, — спросил он мягко. — Что тебя пугает больше всего сейчас?

  Дядя Витя опешил от такого прямого вопроса.

— Как что? — он понизил голос. — Ну… что я останусь овощем. Что ходить не буду. Что работать не смогу. Жена, она, конечно, скажет: «Витя, я с тобой», но я же понимаю… Я им обузой буду. Вот что страшно.

— А если бы это была ангина? — снова спросил Илья Сергеевич.

— Да ну тебя! — отмахнулся дядя Витя.

— Нет, серьезно. Представь. Ты болеешь ангиной. Ты боишься остаться овощем? Боишься, что не будешь ходить?

— Дурак, что ли? От ангины не становятся овощем.

— А от инсульта, — продолжил Илья Сергеевич, — становятся? Или от инсульта становятся те, кто перестает бороться, кто сдается, кто принимает инвалидность как неизбежность? Я не знаю статистику, Витя. Но я знаю одно: пока я думаю об инсульте как о приговоре, я уже проиграл. Я уже лежу на койке и сдался. А если я думаю о нем как о тяжелой, но проходящей болезни, как об ангине, у меня есть шанс.

  Он пошевелил пальцами левой ноги под одеялом. Палец дернулся.

— Видишь? — сказал он. — Движение. Значит, кабель не перебит. Просто настройки сбились. Нужно перенастроить.

  Андрей, который слушал их разговор, перестал мерить давление. Он смотрел на Илью Сергеевича с недоумением, смешанным с надеждой. Дед Серафим, как оказалось, не спал. Он приоткрыл один глаз и хрипло сказал:

— Правильно бает. У меня первый раз в шестьдесят было. Думал, всё, конец. Два года на коляске просидел. Сдался. А потом как подумал: «Серафим, ты что, скотина, ногами не хочешь работать?» И пошел. Сначала по стенке, потом с палочкой, а потом и вовсе. Только вот сейчас второй… — он махнул рукой. — Но я и этот переживу. Потому что бояться уже неинтересно. Страх — он силу отнимает. А без страха и болезнь не такая злая.

  В палате повисла тишина. Дядя Витя заворочался, но ничего не сказал.

  Илья Сергеевич закрыл глаза. Он чувствовал, как его новая точка зрения — отношение к инсульту как к ангине — начинает действовать. Она действовала не как лекарство, нет. Лекарства будут капать из капельниц. Она действовала как рамка. Рамка определяла, какого цвета будет его реальность в ближайшие недели. Черной — траурной — или белой — нейтральной, рабочей.

Глава 5

  Врач, молодой невролог Дмитрий Алексеевич, был человеком науки. Он оперировал фактами, снимками МРТ, шкалами оценки и прогнозами. На утреннем обходе, когда он дошел до койки Ильи Сергеевича, он сдержанно сообщил:

— У вас умеренный парез левых конечностей. Динамика за первые сутки положительная, но говорить о полном восстановлении рано. Нужно настроиться на длительную реабилитацию.

  Он сказал это тем особенным, «врачебным» тоном, который автоматически добавляет к диагнозу флер серьезности и даже некоторой безысходности.

— Дмитрий Алексеевич, — сказал Илья Сергеевич, глядя на врача снизу вверх. — Скажите, а если бы у меня была ангина, что бы вы мне сказали?

  Невролог поправил очки. Он был молод, но уже научен тому, что пациенты задают странные вопросы. Однако этот вопрос был настолько не по адресу, что он растерялся.

— Ангина? — переспросил он. — Ну… я бы сказал, что нужно полоскать горло, принимать антибиотики, пить теплое. При ангине… — он запнулся, пытаясь уловить логику. — При ангине прогноз обычно благоприятный.

— Вот! — Илья Сергеевич поднял палец правой руки. — Благоприятный. Скажите и мне, что прогноз благоприятный. Не как при инсульте, который «требует длительной реабилитации», а как при ангине, который «пройдет, если лечиться».

  Врач посмотрел на него с подозрением.

— Илья Сергеевич, я не могу игнорировать объективные данные. У вас очаг в мозжечке. Это серьезно.

— Я не прошу игнорировать. Я прошу сменить интонацию. Интонация, Дмитрий Алексеевич, — это тоже лекарство. Относитесь ко мне, пожалуйста, как к пациенту с ангиной. Спокойно, уверенно, без этого… — он поискал слово, — без этой театральщины, которой обычно сопровождают слово «инсульт».

  Врач хмыкнул. Он, кажется, начал что-то понимать.

— Вы философ? — спросил он.

— Редактор. Но это близко.

— Хорошо. Я постараюсь. Но гимнастику вы будете делать как при инсульте. Регулярно и упорно.

— Договорились, — кивнул Илья Сергеевич.

  С этого дня он начал свою программу «Ангина». Она заключалась не в отрицании болезни, а в её редукции — сведении к технической задаче.

  Он разбил свое состояние на составляющие. Вот левая рука — она плохо поднимается. Это не «паралич», это «ограничение функциональности». Как если бы он ушиб плечо. Вот речь — иногда запинается. Это не «афазия», это «временное снижение дикции», как при простуде, когда заложен нос и голос звучит гнусаво.

  Каждое утро он просыпался и говорил себе: «Сегодня я занимаюсь лечением ангины. План: капельницы, чтобы убрать воспаление; гимнастика, чтобы вернуть тонус мышцам; и позитивный настрой, чтобы не заработать депрессию, которая при ангине, знаете ли, тоже бывает, если запустить».

  Он заставлял себя делать левой рукой простые вещи: держать ложку, застегивать пуговицу, писать в блокноте. Когда у него не получалось, он не впадал в отчаяние, а думал: «Ну, с ангиной тоже горло болит три дня. На четвертый становится легче. Здесь так же. Нужно просто переждать и продолжать полоскание».

  И странное дело. Или это действовала стандартная терапия, или организм, не отягощенный лишним стрессом, восстанавливался быстрее, но к концу первой недели он уже ходил по коридору, опираясь на трость, но без помощи медсестры. Левая рука все еще висела плетью, но пальцы начинали слушаться, если он очень сильно концентрировался.

  Дядя Витя, который продолжал стонать и жаловаться, двигался медленнее. Он все еще лежал, отказывался от гимнастики, потому что «больно и незачем, все равно уже не буду как раньше». Его левая нога, как отмечали врачи, «не поднимала тонус». Илья Сергеевич смотрел на него и ясно видел, как отношение к событию материализуется в физический результат.

  Однажды, встретившись с ним в коридоре, Илья Сергеевич сказал:

— Вить, а ты пробовал относиться к своей ноге не как к врагу, который тебя предал, а как к капризному инструменту, который просто нужно настроить?

— Ты со своей философией завязывай, — буркнул дядя Витя. — Тебе повезло, легкая форма. А у меня — глубокая. Тут философия не поможет.

  «Он прав, — подумал Илья Сергеевич. — Его форма не легче моей. Разница только в том, что он выбрал свою форму глубокой. Он добавил к ней страх, безнадежность и жалость к себе. И теперь это дополнительное бремя тянет его вниз».

Глава 6

  По ночам, когда в палате выключали свет и только дед Серафим мерно похрапывал, Илья Сергеевич любил вести воображаемые диалоги с философом де Марэ. Он никогда не видел его вживую, только старую черно-белую фотографию на обложке книги. Худой, с пронзительным взглядом и трубкой в зубах.

— Вы знали, — мысленно спрашивал Илья Сергеевич, — что ваши теории придется проверять на себе в палате неврологии?

  И де Марэ, как ему казалось, отвечал его же голосом, но с легким французским акцентом:

— Любая теория, мой друг, стоит ровно столько, сколько она способна облегчить страдание. Если она работает только в тиши кабинета, это не философия, это литература. Вы же, как редактор, должны это понимать.

— Но ведь есть объективная реальность, — спорил Илья Сергеевич. — Есть МРТ, на которой видно белое пятно. Это пятно — факт. От него никуда не деться.

— Ах, это белое пятно, — вздыхал де Марэ, выпуская воображаемое кольцо дыма. — Вы придаете ему слишком большое значение. Это пятно — всего лишь отражение тени. Истина не в пятне, истина в том, как вы с ним живете. Вы можете жить с ним как с проклятием, и тогда оно станет вашим палачом. А можете жить с ним как с причудой природы, и тогда оно станет всего лишь вашим попутчиком. Неприятным, но терпимым.

— Но разве это не самообман? Не подмена реальности?

— А что есть реальность, Илья Сергеевич? — философ был неумолим. — Реальность для человека — это сумма его ощущений и интерпретаций. Если вы чувствуете боль и интерпретируете её как «я умираю», вы испытываете ужас. Если вы чувствуете ту же самую боль и интерпретируете её как «мой организм посылает сигнал, что здесь проблема, нужно ее решать», вы испытываете спокойную решимость. Боль одна. Но реальность — разная. Вы сами создаете ту реальность, в которой живете.

— А если я буду интерпретировать инсульт как ангину, я не умру?

— Умрете, — просто ответил де Марэ. — Мы все умрем. Вопрос не в том, чтобы избежать смерти. Вопрос в том, чтобы не умереть раньше, чем наступит физическая смерть. Вы видели людей, которые умирают задолго до того, как останавливается их сердце? Они умирают в тот момент, когда сдаются. Когда говорят: «Это конец». И их тело, услышав это, послушно следует приказу. Вы же, вместо того чтобы подписывать себе смертный приговор, предпочли выписать рецепт на выздоровление. Даже если это рецепт от «ангины». Это честнее.

  Илья Сергеевич открывал глаза и смотрел в темный потолок. В голове звучали слова древнего Эпиктета: «Людей мучают не сами вещи, а их представление о вещах». Он понял это сейчас не умом, а каждой клеткой своего онемевшего тела. Он понял, что ужас инсульта был не в самом инсульте, а в той идее, которую он, Илья Сергеевич, как и все вокруг, носил в себе. Идее о том, что инсульт — это точка невозврата. И как только он заменил эту идею на другую — идею о том, что это просто тяжелая, но преодолимая болезнь, — реальность вокруг него изменилась.

  Она не стала легче физически. Но она стала понятнее. И, что самое главное, она перестала быть враждебной.

Глава 7

  В реабилитационном центре, куда его перевели через десять дней, было много людей с похожими проблемами. Кто-то учился заново ходить, кто-то — говорить, кто-то — держать ложку. Атмосфера здесь была более рабочей, чем в стационаре, но напряжение чувствовалось. Взгляды пациентов были устремлены внутрь себя, в темную яму вопроса: «Почему я?».

  Инструктор по ЛФК, тетя Люда, была женщиной суровой, с руками, которые могли и поддержать, и припечатать, если пациент начинал ныть. Она не признавала никаких философий, только повторения, подходы и углы сгибания.

— Шевелите пальцами! — командовала она. — Представьте, что вы играете на пианино!

— А если я не играю на пианино? — спросил кто-то.

— Представьте, что вы печатаете!

  Илья Сергеевич, стоя у шведской стенки, перебирал пальцами левой руки по перекладинам. Пальцы не слушались, они казались чужими, набитыми ватой.

— Тетя Люда, — сказал он, — а можно я буду представлять, что я не играю на пианино, а полощу горло?

— Вы что, издеваетесь? — нахмурилась она.

— Нет. Мне помогает метафора. Если я думаю о том, что я просто болею ангиной, мне легче заставлять себя делать эти упражнения. Потому что при ангине никто не спрашивает «зачем полоскать горло?», все просто полощут, чтобы выздороветь.

  Тетя Люда посмотрела на него, прищурившись. Она повидала всяких: и истериков, и депрессивных, и отрицающих. Но такого, который сравнивал инсульт с ангиной, видела впервые.

— А голова у вас не кружится от таких мыслей? — спросила она, но в ее голосе уже не было строгости, а появилась нотка любопытства.

— Кружится, — признался Илья Сергеевич. — Но это не от мыслей. Это от мозжечка.

Она рассмеялась. Коротко, резко, но искренне.

— Ладно, — сказала она. — Полощите свое горло. Но пальцы шевелите. Сто раз. Если ангина — то ангина по полной программе. Антибиотики, постельный режим и… гимнастика.

  С этого дня они нашли общий язык. Тетя Люда, которая была практиком до мозга костей, оценила подход Ильи Сергеевича, потому что он давал результат. Он не ныл. Он делал. Он выполнял упражнения с каким-то странным, почти олимпийским спокойствием. Он не спрашивал: «Зачем мне это, если я все равно уже старый?». Он действовал по принципу: «Чтобы вылечить ангину, нужно выполнять назначения врача». И это работало.

  Через две недели в центре он уже уверенно ходил, хотя и припадал на левую ногу. Рука поднималась до уровня плеча. Пальцы научились сжиматься в кулак, хотя и слабо. Врачи говорили о «хорошей динамике». Дядя Витя, который оказался в том же центре (его перевели позже), все еще лежал. Он смотрел на Илью Сергеевича с завистью и непониманием.

— Тебе просто повезло, — сказал он ему однажды в столовой.

— Везение, Витя, — ответил Илья Сергеевич, аккуратно держа ложку левой рукой (суп пролился, но он удержал), — это когда у тебя правильное отношение. Везение — это не то, что с тобой случается. Везение — это то, как ты на это смотришь.

— Ты мне зубы не заговаривай, — обиделся дядя Витя. — Ты просто зазнался. Подумаешь, руку поднял.

— Витя, — мягко сказал Илья Сергеевич. — Я тебе помогу. Давай вместе делать гимнастику. Только давай договоримся: у нас не инсульт. У нас затяжная ангина, которая дала осложнение на ноги и руки. Нам нужно это осложнение снять. Идет?

Дядя Витя подозрительно посмотрел на него. В его глазах мелькнуло что-то похожее на надежду, но тут же утонуло в привычной трясине жалости к себе.

— Не смеши, — сказал он и отвернулся.

  Илья Сергеевич не настаивал. Он знал, что нельзя навязать другому свою точку зрения. Ее можно только предложить. Но если человеку удобнее и привычнее жить в мире, где инсульт — это трагедия, дающая ему право на вечную обиду на судьбу, он будет там жить. И это будет его реальность. Страшная, тяжелая, но его. Илья Сергеевич теперь это понимал с абсолютной ясностью.

Глава 8

  Выписали его через месяц. Выписали с формулировкой «значительное улучшение». Он вышел из больницы с тростью, но без посторонней помощи. Левая рука еще слабо сжималась, но он уже мог держать в ней книгу.

  Сын Саша встретил его у ворот. Он был хмур и взволнован. За месяц он извелся, постоянно звонил врачам, привозил передачи, переживал. Он смотрел на отца, который уверенно, хоть и медленно, шел к машине, и не мог поверить.

— Пап, — сказал он, когда они сели в автомобиль. — Я тут начитался про постинсультную реабилитацию. Это же годы работы. Ты будешь теперь заниматься постоянно.

— Буду, — кивнул Илья Сергеевич, глядя в окно. — Как при ангине полощут горло неделю, так я буду делать гимнастику. Только не неделю, а, может быть, дольше. Но это уже детали.

— Как ты можешь это сравнивать? — снова не понял Саша. — Ангина — это ерунда. А инсульт — это… это… — он запнулся, подбирая слово.

— Это то, чему я придаю значение, — закончил за него Илья Сергеевич. — Ты прав, Саша. Для большинства людей ангина — ерунда. Но только потому, что они так о ней думают. А ведь ангина, знаешь ли, может дать осложнение на сердце, на почки. Ею можно умереть, если запустить. Но никто не умирает от ангины, потому что никто не воспринимает ее как смертельную болезнь. Люди пьют таблетки, лежат в постели и выздоравливают. А почему? Потому что они не боятся. Их страх не мобилизует ресурсы организма на борьбу с самим страхом, он позволяет организму сосредоточиться на борьбе с болезнью.

  Он повернулся к сыну.

— А при инсульте люди сразу пасуют. Они начинают бояться так сильно, что этот страх становится отдельной болезнью, часто более тяжелой, чем сам инсульт. Они тратят энергию не на восстановление, а на переживание ужаса. Я просто отказался от ужаса. Я сказал себе: «Событие есть. Я его не выбирал. Но я выбираю, как к нему относиться». И я выбрал относиться к нему как к чему-то, что лечится. Как к ангине. И знаешь, что самое интересное?

— Что?

— Когда я перестал бояться, я вдруг понял, что я свободен. Свободен внутри. У меня отняли часть тела, но они не смогли отнять мою точку зрения. А это, Саша, самое главное. Тело — это не то, что мы имеем, тело - это то, кто мы есть!

  Саша молчал, ведя машину. Ему было трудно принять эту философию. Он был человеком действия, он привык, что если проблема есть, ее нужно решать. Но сейчас отец предлагал ему не решение, а изменение самого подхода к проблеме. И это было сложнее, чем поднять левую руку.

— А как же врачи? — спросил он. — Они сказали, что полного восстановления может и не быть.

— А я и не жду полного восстановления, — спокойно ответил Илья Сергеевич. — Я жду выздоровления. Выздоровление — это не когда все работает как в двадцать лет. Выздоровление — это когда ты принимаешь свое новое состояние как данность и учишься жить в нем полноценно. Это как после ангины — голос может немного измениться, может остаться легкая хрипота. Но это не значит, что ты остался инвалидом. Это значит, что ты переболел.

  Он помолчал, глядя на проплывающие за окном дома.

— Философ этот, де Марэ, он ведь о чем говорил? Он говорил о том, что единственная истинная свобода человека — это свобода его отношения к обстоятельствам. Обстоятельства могут быть любыми: тюрьма, болезнь, нищета. Но как ты будешь к ним относиться — это выбираешь только ты. И в этом выборе — вся суть человеческого достоинства. Не в том, чтобы победить обстоятельства, а в том, чтобы не позволить им победить тебя изнутри.

Глава 9

  Прошло полгода. Илья Сергеевич вернулся к работе. Он уже не ходил в издательство каждый день, но редактировал тексты дома. Левая рука так и не восстановилась полностью — она была слабее правой, и иногда пальцы сводило, но он научился печатать одной правой, и это его даже забавляло. «Удобно, — шутил он, — левая рука теперь свободна для кофе».

  Он каждый день делал гимнастику. Каждое утро, как чистку зубов. Он не считал это подвигом или героизмом. Он считал это гигиеной. «Полоскание горла», — называл он это.

  Самое главное изменение произошло не в теле, а в нем самом. Он перестал бояться. Не только инсульта, но и вообще — любых «страшных» событий. Он понял, что механизм, который он открыл для себя, универсален.

  Любое событие — потеря работы, измена, финансовый крах — страшно ровно настолько, насколько мы соглашаемся считать его страшным. Если мы навешиваем на него ярлык «катастрофа», оно становится катастрофой. Если мы снимаем этот ярлык и говорим: «Это проблема. Ее нужно решать. Она неприятна, но она — часть жизни, как ангина, которую нужно переболеть», — событие теряет свою власть.

  Однажды вечером он сидел на балконе, курил (от этой привычки он так и не отказался, решив, что если ему суждено умереть от рака легких, то он и к этому отнесется как к ангине) и перечитывал старого Эпиктета. Глаза его остановились на знакомой фразе, которая теперь звучала для него иначе, чем когда-то.

  «Нас пугают не события, а наши представления о событиях».

  Он захлопнул книгу и посмотрел на город. Огни зажигались в окнах, машины шуршали по мокрому асфальту, где-то вдалеке выла сирена. Обычная жизнь. С ее обычными «страшными» событиями.

  Он подумал о дяде Вите. Тот так и не встал. Полгода он лежал, сначала в больнице, потом в пансионате. Его инсульт оказался именно таким, каким он его себе представлял: необратимым и трагичным. «Он выбрал свою реальность, — подумал Илья Сергеевич без осуждения. — Он имел на это право. Но и я имел право выбрать свою».

  Он вспомнил, как в тот первый день, сидя на краю ванны, он сделал свой выбор. Выбор между ужасом и спокойствием, между катастрофой и ангиной. И этот выбор, который казался таким незначительным, таким странным, таким «нереалистичным», определил всё.

  Он не победил инсульт. Инсульт остался с ним — в виде легкой хромоты, слабой кисти и снимков МРТ, которые он периодически показывал знакомым со словами: «Смотрите, какое красивое белое пятно. Как облако». Он просто перестал придавать ему значение. Он лишил его власти.

  В этом и была, как он теперь понимал, главная и, пожалуй, единственная настоящая свобода человека. Не свобода от обстоятельств, а свобода внутри обстоятельств. Свобода назвать инсульт ангиной. Свобода выбрать не страх, а действие. Свобода остаться собой, даже когда мир вокруг — или тело внутри — пытается заставить тебя сдаться.

  Он затушил сигарету, с трудом, но уже привычно поднялся, опираясь на трость, и пошел на кухню. Налил себе чай. Левая рука, та, что была «парализована», сама потянулась к сахарнице. Он взял кусок сахара, положил в чашку и размешал. Движение было неуклюжим, но точным.

— Ну вот, — сказал он себе, глядя на крутящуюся воронку. — Ангина отступает.

  И улыбнулся. Улыбка была ровной, симметричной, спокойной. Улыбка человека, который понял главное: не событие имеет значение, а то, как ты его встречаешь. И что в этой встрече — вся твоя жизнь. Длинная, как хроническая ангина. Или короткая, как молниеносный инсульт. Но всегда — твоя.