Глава 21. Сон Бакира

Бакир спал крепко и глубоко, убаюканный ровным ходом поезда. В купе было темно, поезд шёл без рывков, и этот глухой, мерный ход удерживал сон, не давая ему рассыпаться.
Во сне он увидел маму. Он видел её ясно, будто она и не уходила никогда. Она сидела в их спальне, на кровати рядом с Гулей, легко касаясь её ножки, и напевала колыбельную.
«;лди, ;лди, балашым,
;лдилейді анашы;.
Бесігі;е жата ;ой,
Т;тті ;й;ы;а бата ;ой.
;лди, ;лди, ;лди-ау,
;лди, ;лди, ;лди-ау…»[1]
Голос мамы был мягким, знакомым до боли, таким, каким он помнил его с детства: не громкий и не нарочитый, а спокойный и уверенный, словно рядом с этим голосом ничто плохое не могло случиться.
Гуля лежала спокойно, слушая песню, и Бакир вдруг почувствовал облегчение, такое, будто всё плохое уже позади. Он шагнул вперёд, хотел окликнуть маму, сказать ей, что с ней случится беда, что нельзя оставаться здесь, что времени почти не осталось. Но из горла не вырвалось ни звука. И в то же мгновение он понял: между ними стоит прозрачная преграда — почти незаметная, но ощущаемая так же ясно, как тогда, на школьном дворе, в тот день, когда он нашёл серебряный дирхем.
Мама посмотрела на него и улыбнулась. В её взгляде не было ни страха, ни тревоги, только спокойствие, от которого становилось ещё труднее дышать. Она поднялась, подошла ближе и протянула руку, словно между ними ничего не стояло. Бакир почувствовал прикосновение к волосам, лёгкое и знакомое, таким оно было всегда. От этого прикосновения внутри что-то сжалось.
— Не злись на Гулю, — сказала она тихо. — И не держи на неё обиду.
Бакир попытался ответить, но губы не слушались. Он хотел предупредить маму, крикнуть, сказать, что знает, что с ней случится, но слова застревали, будто их обрывали ещё до того, как они становились звуком.
Асем убрала руку, вернулась к дочери и, наклонившись, поправила на ней одеяло. Потом выпрямилась и сделала шаг в сторону, словно собираясь уйти.
Бакир ударил по прозрачной преграде кулаком. Раздался звук, словно от удара по стеклу. Но ничего не произошло: стекло задребезжало, но осталось целым, даже нисколько не треснуло. Он ударил ещё раз. Потом ещё раз. И ещё. Бесполезно!
Вдруг он увидел, как из темноты, за стеклянной преградой, позади мамы появилась сущность. Небольшая фигура, низкая, худощавая, почти неразличимая, но от одного взгляда на неё становилось холодно. Лица он не разглядел. Сущность словно успела поднять Гулю с кровати и, держа её за руку, осторожно подтолкнула вперёд.
Гуля направилась к брату, плача и оглядываясь назад на маму.
Асем уходила, не оборачиваясь.
Бакир закричал, но звук не прорвался сквозь преграду. Он принялся бить по стеклу кулаком снова и снова, пока в его руке не появился топор. Он не удивился этому. Просто замахнулся и ударил.
Стекло отозвалось странно. Гулко ухнуло. А в одном месте топор даже отскочил, будто удар пришёлся по железу. В другом — лезвие ушло вглубь, как в воду, и рука провалилась, потеряв опору. От этого он разозлился ещё сильнее. Ударил снова. И снова.
Стеклянная преграда не поддавалась…
Бакир проснулся резко, рывком, с ощущением, будто его выдернули из тёмной водной пучины. Спина была мокрой от пота. Несколько секунд он не понимал, где находится, пока не услышал стук колёс и не увидел полосы лунного света на стене купе.
Рядом спали ребята. На нижней полке кто-то тихо сопел. В соседнем купе, за тонкой перегородкой, спали Мансур и Гуля.
Бакир осторожно свесил ноги и спустился на пол. Сердце билось быстро и тяжело. Слова мамы не выходили из головы.
«Не злись. Не держи обиду».
Надев шлёпанцы, он осторожно вышел в коридор и закрыл за собой дверь. В вагоне было тихо. Он дошёл до умывальника в туалете, открыл кран и умыл лицо холодной водой. Стало легче, но сон не отпускал.
Бакир опёрся ладонями о холодный край раковины и задержал взгляд на своём отражении в зеркале. Лицо казалось чужим — бледным, заострённым, будто он не спал вовсе, а долго куда-то шёл. Он знал этот взгляд. Так он смотрел на себя иногда по утрам, когда понимал, что снова не успел закончить то, что собирался сделать ещё вчера — подготовиться к контрольной или дочитать задание до конца. Тогда внутри поднималась злость на самого себя, но он не позволял себе признаться в этом.
«При чём здесь всё это?» — подумал он, продолжая глядеть на своё отражение.
Мамины слова, зацепившись внутри, всё никак не отпускали его. Он не мог бы повторить их точно, но смысл был рядом, давил, возвращался снова и снова. Бакир пытался понять, при чём здесь Гуля, но чем дольше он так стоял и думал, тем яснее стал чувствовать: дело не в ней. Она тут вовсе ни при чем. И даже сон тут ни при чем.
С этими мыслями Бакир вышел в тамбур и остановился у двери. За тёмным стеклом тянулась ночная степь — тёмная, ровная, почти неподвижная. Поезд мчался вперёд, но казалось, что мир за окном стоит на месте. Иногда в нём мелькали отражения — полосы света, собственное лицо, движение вагона — и Бакиру на мгновение чудилось, что кто-то идёт параллельно поезду, там, в темноте. Он тут же моргнул, и ощущение исчезло.
Он постоял так ещё немного, прислушиваясь к себе, к ровному ходу поезда, к ночи за стеклом. Сон не отпускал. Картины всплывали обрывками: лицо мамы, плач Гули, всё ещё звучавший в памяти слишком отчётливо, стеклянная преграда, которая не поддавалась ударам топора.
Бакир попытался вспомнить сущность из сна. Но чем дольше он думал об этом, тем меньше деталей оставалось в голове. Только ощущение чужого присутствия и это тонкое, невыносимое чувство, будто он всё ещё слышит Гулю.
Он постоял ещё немного, потом вернулся в купе и лёг обратно. Сон пришёл не сразу, но поезд продолжал идти вперёд, и этот ровный ход постепенно вытеснил тревогу.
Где-то глубоко внутри Бакир понимал: сон был не просто сном.

--------------------------------------

[1] Перевод с казахского:
«Баю-бай, мой ребёночек.
Твоя мама тебя убаюкивает.
Укладывайся в свою колыбельку,
И погружайся в сладкий сон.
Баю-бай,
Баю-бай»