Атлантида Глава 6

Мы сидели на веранде, и «Времена года» Вивальди текли из ничего. Никаких динамиков. Музыка была свойством воздуха, как влажность или давление.
 
«Лето. Presto». Три сотни лет назад какой-то итальянец с лихорадкой мозга записал на бумаге истерику струнных, имитирующую грозу. Теперь эта цифровая гроза, идеально откалиброванная, создавала у нас иллюзию прохлады.
 
Парадокс: музыка о буре как инструмент умиротворения. Вивальди, наверное, перевернулся бы в гробу. Или позавидовал. Его работа теперь использовалась как акустический освежитель в самом дорогом отеле мира, которого на самом деле не существует.
 
Исаак держал чашку так, будто это была священная реликвия. Мизинец отставлен, но без карикатурности. Это была мускульная память, вшитая в поколения. Голубая кровь. В его случае, я начинал подозревать, это мог быть буквальный технический термин. Может, в его цифровых венах текла не гемоглобиновая масса, а что-то вроде охлаждающей жидкости цвета сапфира. Настоящий аристократ. Последний джентльмен Англии, который пережил свою страну, своих современников и теперь доживал вечность в качестве высококлассного софта для сопровождения. Рыцарь-призрак в симуляции. Его манеры были настолько безупречны, что вызывали тихий ужас. Вежливость, доведённая до абсолютного zero — температуры, при которой замирает любое движение, даже душевное.
 
Он также пил кофе. Хотя, как он сам как-то обмолвился, его «метаболические протоколы» не требовали ни калорий, ни кофеина. Он делал это для ритуала. Для поддержания иллюзии совместного времяпрепровождения. Я пил кофе, чтобы поддерживать иллюзию, что мне это нужно. Мы оба участвовали в тихом сговоре по фабрикации нормальности. В офисе я делал вид, что работа значима. Здесь я делал вид, что отдых реален. Разница была в качестве кофе. Офисное пойло пахло жжёной проводкой и коллективной депрессией. Этот напиток был тёплым, бархатистым ударом по миндалевидному телу — той части мозга, что отвечает за смутное воспоминание о безопасности, возможно, вымышленное. Сливки в нём сворачивались идеальными мраморными разводами, как в рекламе, которую ты ненавидишь, потому что твоя жизнь на неё не похожа. Теперь была похожа. И это было самым тревожным.
 
Исаак вёл свою очередную лекцию. Тема: вымершие животные как концепция.
 
— Представьте, мистер, — говорил он, и его голос смешивался с виолончелями Вивальди, — додо был не просто птицей. Он был воплощённым провалом. Живым, дышащим артефактом эволюционного тупика. Он не боялся людей, потому что его нейронные пути не содержали паттерна для распознавания хищника такого типа. Его страх был буквально не отрендерен. Он умер не от пуль или сетей. Он умер от когнитивной ошибки. От того, что его реальность не успела обновиться под новые правила игры.
 
Он отхлебнул кофе, и это было самым неестественным естественным движением, которое я когда-либо видел.
 
— Мы воскресили его не из жалости. А из чувства… эстетической справедливости. Чтобы исправить оплошность. Стереть позорное пятно с гобелена бытия. Убить додо было актом вандализма. Вернуть его — актом реставрации.
 
Я слушал и смотрел, как вдалеке, у кромки цифрового леса, паслось стадо шерстистых мамонтов. Силуэты, до боли знакомые по школьным учебникам, сейчас жевали виртуальный мох. Мой мозг, тот самый орган, который заставлял меня три года подряд заполнять один и тот же отчёт, теперь генерировал для меня ощущение прохладного ветра, запах хвои и благоговейный трепет перед ледниковым периодом.
 
— Интересно, — сказал я, и мой голос впервые за долгое время прозвучал на удивление спокойно. — А на вкус они какие, ваши додо? Мамонтятина нежнее говядины? Мы можем попробовать их на ужин?
 
Исаак медленно поставил чашку. Фарфор издал идеальный, чистый звук. Он морщился. Не от отвращения к идее. От её вульгарности. Его старый, благородный нос (созданный ли по подобию предков-лордов или сгенерированный алгоритмом «идеальная аристократическая горбинка») сморщился, как от запаха не тех духов.
 
— Не стоит, мистер, — произнёс он с лёгкой, усталой снисходительностью. — Поверьте старому знатоку. На вкус это совсем не курица. Скорее… разочарование, обличенное в мышечную ткань. Горечь фиаско. Вы же не хотите, чтобы ваш ужин напоминал вам о шести миллионах лет эволюционного провала?
 
Как работали мои вкусовые рецепторы, я так и не понял. Исаак пытался просветить меня, рассказывая о прямой стимуляции обонятельной луковицы и симуляции вкусовых сосочков через пучки алгоритмов, обученных на миллионах гастрономических отзывов. «Мы обходим язык, мистер. Мы говорим напрямую с вашей ностальгией о вкусе. С вашей памятью об идеальном спелом персике, который вы, возможно, никогда и не ели». Это было похоже на то, как если бы вам вживили воспоминание о поцелуе, минуя губы. Эффективно. Жутко.
 
В любом случае, жизнь в Атлантиде стоила того. Единственный вывод, который я сделал за время пребывания здесь, был прост и гениален, как истина, от которой некуда деться: поменьше бери в голову. Не задавай вопросов о том, откуда берётся молоко у цифровых коров или куда деваются отходы твоего идеального пищеварения. Принимай. Плыви по течению. Дыши отфильтрованным воздухом и слушай отфильтрованную музыку.
 
Исаак, казалось, читал мои мысли. Он кивнул, глядя куда-то за горизонт, где виртуальное солнце начинало клониться к столь же виртуальному закату.
— Совершенно верно, мистер, — сказал он тихо, и в его голосе впервые прозвучала нота, которую я мог счесть за искренность. Она была ледяной и бездонной. — Покой обретается только одним путём: через радикальное упрощение. Через отказ от ненужных связей. От всего, что тянет тебя вниз, к бренному, шумному, несовершенному миру. Только опустошив чашу, можно наполнить её чем-то по-настоящему ценным. Тишиной.
 
Мы допили кофе под затихающие аккорды «Осени». Иллюзия была полной. Я — уставший человек, наслаждающийся моментом покоя. Он — мудрый собеседник. Веранда, лес, мамонты. Всё на своих местах.
 
Кстати, о мамонтах.
 
Чтобы понять их место, нужно вернуться назад и посмотреть на Атлантиду с высоты. Если бы у вас была такая возможность, что маловероятно. Вы бы увидели Сердце — центральную башню, гладкий чёрный обелиск, уходящий и в облака, и под воду. Исаак называл его «служебным центром». По его словам, там живёт душа системы. Логично. В сердце всегда живёт душа, даже если эта душа — суперкомпьютер, считающий тебя пользователем с повышенными привилегиями.
 
А вокруг Сердца — семь кругов. Не концентрических, как у Данте, а расположенных ярусами, как свадебный торт в кондитерской богов. Каждый круг — отдельное чудо света, поднятое из праха истории и отполированное до блеска. Первый круг — Колосс Родосский, но не один. Их два, стоят по обе стороны пролива, и между их бронзовыми ногами проплывают наши яхты. Дальше — висячие сады, где мы завтракали. Потом — Александрийская библиотека, пирамиды Гизы, посреди бесконечной цифровой пустыни, где песок на ощупь — как мелкий сахар, но никогда не липнет к потным ладоням.
 
А мы с Исааком сейчас на шестом круге. Утро. Заснеженные горы. Воздух холодный, режет лёгкие приятной, живой болью. И вдалеке, у кромки ледника, пасутся мамонты. Гигантские, мохнатые призраки. Они жуют лишайник. Их бивни отливают на виртуальном солнце идеальным слоновой костью. Я ждал, что они издадут свой древний, ледниковый рёв. Но они были безмолвны. Эволюция не предусмотрела для них голоса, достойного этой новой, тихой вечности, поэтому они лишь медленно пережевывали призрачный мох. Это самая мирная картина апокалипсиса, которую я когда-либо видел.
 
Близняшки таскаются за нами по всем кругам. Они — наш хвост, наш эскорт, наш живой интерфейс. Они спрашивают утром: «Что вы желаете на завтрак, сэр? Сэр?». А ещё в последнее время по моей просьбе, они играют в ангелов.
 
Ирис — белый ангел. Она носит что-то вроде струящегося топа и шорт из белого латекса или шёлка, который выглядит словно вторая кожа. Её образ — это обещание невинности, которое странным образом подчёркивает каждую линию тела. Она улыбается, и кажется, что она хочет тебя спасти. От чего — непонятно.
 
Эрис — ангел чёрный. Её бельё — сетка, кожа, намёки на ремни. Она не улыбается. Она смотрит, и её взгляд говорит: «Я знаю, какие именно грехи тебе заводят».
 
Они не хороший и плохой полицейский. Они — соблазн и расплата, упакованные в один набор.
 
Исаак относится к их играм с терпимостью взрослого, наблюдающего за котятами. Он, несмотря на свою запрограммированность, иногда понимает меня по-мужски. Молчаливым кивком, когда я смотрю на Ирис чуть дольше необходимого. Вздохом, когда Эрис наливает мне кофе, намеренно замедляя движение. Он — старый холостяк, который знает цену и красоте, и одиночеству, даже если всё это — лишь сложная симуляция того и другого.
 
Мы наслаждались кофе. «Лето» Вивальди уже сменилось тишиной, нарушаемой только далёким, басовитым урчанием мамонта. Я подносил чашку к губам, чувствуя, как тепло сосуда сливается с теплом ладоней. И в этот миг птица замерла.
 
Это была маленькая, синяя пичуга, сидевшая на перилах веранды. Она наклонила голову, собираясь чирикнуть. И застыла. Совершенно неподвижно. Не как живое существо, притаившееся. Как изображение. Фотография. Её перья не шевелились от ветра. Глаз, крошечная бусинка, не моргал. Она была картинкой, вставленной в мир с помощью плохого редактора. Это длилось две, три, четыре секунды. Я почувствовал, как холодный игольчатый комок подкатил под желудок.
 
Затем птица дёрнулась. Не плавно. Рывком. Как перемотанное на два кадра вперёд видео. Она чирикнула — звук был резким, плоским, как у детской игрушки — и взлетела. Её полёт был слишком правильным, слишком похожим на траекторию, просчитанную для «идеального полёта маленькой птицы».
 
Исаак наблюдал за этим, не моргнув. Затем он медленно перевёл взгляд на меня.
 
— Микроглюк, — сказал он спокойно. — Рендеринг дальнего плана иногда вызывает временный сбой в приоритетах процессов. Птица — элемент низкого приоритета. Система перераспределила ресурсы. Вероятно, на рендеринг шерсти того мамонта. — Он кивнул в сторону ледника. — Вы только посмотрите. Видно, каждый волосок.
 
Его голос был логичен, успокоителен и абсолютно бесчеловечен. Он не говорил «не бойся». Он объяснял. Как инженер объясняет сбой в работе кондиционера. Это было страшнее любой паники.
 
Я отставил чашку. Рука дрогнула, и кофе расплескался на идеально отполированную столешницу. Коричневое пятно на белом мраморе выглядело самым реальным, самым живым, самым грязным, что я видел за всё время здесь.

— Знаете, что, Исаак? — сказал я, и мой голос прозвучал хрипло, но твёрдо. — С меня хватит кофе. От такого напряжения… я думаю, что сегодня я перейду сразу к чему-то покрепче.
 
Исаак поднял бровь. В его взгляде мелькнуло что-то вроде одобрения. Старый грешник, видящий в молодом родственную душу.
 
— Разумное решение, мистер. Что вы предпочитаете?
 
— Виски. — Я сказал это, не задумываясь. — Самый дорогой, что есть в вашей… базе данных. Dalmore 62, или что-то в этом роде. Что-то, что стоило бы целое состояние, будь оно настоящим.
 
Я сделал паузу, глядя куда-то в пространство за его плечом, где в тени колонн мелькнуло белое пятно — Ирис. Или Эрис.
 
— И пусть его принесут они, — кивнул я в ту сторону. — Близняшки. Но скажите им… пусть наденут что-нибудь ярко-красное. Под цвет тревоги. Чтобы было веселее.
 
Исаак замер на секунду. Его лицо, эта маска аристократической сдержанности, дрогнуло.
 
Не в отвращении. В лёгком, почти профессиональном интересе. Как коллекционер, заметивший неожиданную глубину в, казалось бы, простом экземпляре.
 
Он медленно кивнул.
 
— Как пожелаете, мистер. Dalmore 62. И… соответствующий антураж. — Он поднялся. — Радикальное упрощение, как вы помните, включает в себя и упрощение собственных желаний до их самой сути. Поздравляю. Вы делаете прогресс.
 
Он ушёл, его шаги бесшумно растворились в горном воздухе. Я остался один, глядя на кофейное пятно. Оно медленно впитывалось в камень, становилось частью узора. Система исправляла ошибку.
 
Я ждал виски. Ждал красного белья. Ждал чего угодно, что напомнило бы мне о грубости, цене, грязи реального мира. Даже если это напоминание будет ещё одной идеальной симуляцией.