Атлантида Глава 7

Мы летим на частном джете. Не самолёте — именно джете, словечко, от которого пахнет сухим мартини и звоном биржевого колокола. Он был бесшумным, как хищник на токе, а его салон повторял гостиную той самой виллы, только в воздухе. Всё те же оттенки бежевого, всё тот же холодный бархат кресел, запах кожи и дыма дорогих сигар.
 
За иллюминатором открывалось сердце Атлантиды. Не метафорическое. Архитектурное.
 
Это была гора. Не скала, выросшая из земли, а гора, возведённая. Башня, но слово «башня» было слишком жалко для этого. Это был обелиск, шпиль, небоскрёб, уходящий в облака и, по словам Исаака, уходящий на такую же глубину под воду. Поверхность ловила солнечный свет не для того, чтобы отразить, а чтобы поглотить и выплюнуть обратно в виде ослепительных, слепящих бликов, режущих глаза. Она выжигала собой небо вокруг.
 
Мы c Близняшками только пролетали мимо, и пилот — или программа пилотирования — сделала вираж, чтобы мы могли оценить масштаб.
 
В салоне из неоткуда, полилась музыка. Бетховен. Симфония №7, Allegretto. Тот самый давящий, пульсирующий ритм, который звучит как шествие к чему-то неминуемому.
 
В этот самый момент, в момент эйфории под идеальный саундтрек близняшки снова принялись меня развлекали. В этот раз они были в платьях. Слово «платье» тоже не подходило. Это были конструкции из ткани цвета слоновой кости и мокрого асфальта, облегающие каждую линию так, будто их нанесли аэрографом прямо на кожу.
 
Игра была проста: Ирис наливала в бокал Просекко, её движения томные, как у храмовой танцовщицы. Эрис забирала бокал у меня из рук, едва я делал глоток, её пальцы намеренно задерживались на моих. Потом они менялись. Это был танец почти без прикосновений, но с максимальным напряжением. Они смеялись, и смех их был идеальным — без фальши. Как заранее отрендеренный звуковой файл «легкомысленный женский смех в салоне частного самолёта».
 
Они были частью интерьера.
 
Дорогой, интерактивной частью.
 
Эрис склонилась ко мне, и тепло её дыхания смешалось с холодком от иллюминатора. Просекко в бокале искрилось с частотой, идеально совпадающей с пульсацией струнных у Бетховена.
 
— Мистер, — произнесла она. — Дай угадаю, ты совсем забыл о своей старой жизни. И думаешь ты сейчас только о том, что находится под платьем.
 
Я не ответил. Признание означало бы поражение.
 
— Ложь, — тут же отозвалась Ирис, её голос шёл снизу, где она устроилась у моих ног, подперев подбородок. — Сейчас он думает только о том, что боится сказать вслух.
 
Эрис взяла мою руку. Её пальцы были прохладными и абсолютно уверенными. Она провела моей ладонью по своему плечу. Ткань была холодной, скользкой, как лед. Затем её пальцы сместили мою руку на полсантиметра в сторону, и подушечки моих пальцев коснулись кожи у ключицы. Тепло. Настоящее, животное, пульсирующее тепло.
 
— Чувствуешь? — прошептала Эрис, её губы почти касались моего уха. — Есть барьер. И есть то, что за ним. Вопрос в том, где ты хочешь остановиться. Правда в том, что ты больше не хочешь нас, так как раньше. Нет, сейчас тебе хочется доказать, что мы — настоящие. Ты хочешь ударить, поцарапать нас, сделать нам больно. Получить доказательства, что твои действия имеют последствия. Оставить синяк и доказать себе, что мы живые.
 
Эрис прижала мою руку к своей шее, позволив мне почувствовать ритм её пульса. Удар. Удар. Удар. Слишком ровный, как метроном.
 
Ирис налила мне ещё вина. Бокал был холодным. Её пальцы — тёплыми. И в этой простой, физической двойственности заключался весь кошмар Атлантиды: мир, состоящий из идеальных, нестыкующихся деталей, где даже соблазн был частью тестового сценария.
 
— Не-е-ет, сестрёнка, — пропела Ирис, проводя пальцем по моему запястью, будто стирая невидимую пыль. — Ты не права. Папочка бы никогда не стал так с нами поступать. Он бы никогда не отдал нас в лапы такого… зверя.
 
Она произнесла это слово с мнимой дрожью, но в её глазах светилась та же холодная ясность, что и у сестры.
 
Это был спектакль в спектакле.
 
Эрис не отрывала моего взгляда. Её пальцы всё ещё лежали на моей руке, прижимая её к своему горлу.
 
— Я позволю тебе это сделать, — повторила она, и в её голосе не было ни вызова, ни соблазна. Только констатация. — Разорви эти платья. Докажи себе. Что под барьером есть то, что можно обнажить, сломать, опозорить.
 
Музыка Бетховена нарастала, подступая к кульминации, которая никогда не наступала, просто висела в воздухе вечной угрозой. Гора-башня за окном плыла мимо, безразличная к нашей маленькой драме.
 
Ирис налила мне ещё вина. Бокал был холодным. Её пальцы, — тёплыми.
 
Контраст пронзил меня, как игла.
 
Всё в Атлантиде было построено на этих контрастах.
 
Холодное вино, тёплые пальцы.
 
Чёрное платье, белая кожа.
 
Доброта Ирис, жестокость Эрис.
 
Иллюзия выбора. Они ждали. Не с вожделением. С профессиональным интересом. Две версии одного соблазна.
 
Одна предлагала сладкую иллюзию преодоления, любви с дозволения. Другая — горькую правду насилия как единственного способа доказать реальность. Выбор между тем, чтобы быть обманутым приятным образом, или быть обманутым честно, с показом всех механизмов.
 
Игра была не про секс. Игра была про границы реальности. Они продавали не интимность, а проверку гипотезы. Я был лабораторной крысой в лабиринте из бархата и кожи, а они — учёными, записывающими, предпочту ли я сыр иллюзии или удар током правды.
 
Я медленно отвёл руку от шеи Эрис. Она позволила. На её лице не было ни разочарования, ни торжества.
 
— Знаешь что? — тихо сказала Эрис, её губы растянулись в улыбку, лишённую всякой теплоты. Улыбку хищника, демонстрирующего зубы. — Ты можешь стянуть с нас эти платья прямо сейчас. Всю эту мишуру. Можешь стянуть с нас и то, что под ними, когда захочешь. И можешь делать с нами всё, что захочешь. Абсолютно всё.
 
Она сделала паузу, давая словам повиснуть в воздухе, смешаться с вибрацией виолончелей.
 
— Но никогда, — её голос стал тише, интимнее и оттого в тысячу раз страшнее, — никогда не расстраивай Папочку. Он так старается ради тебя.
 
Ирис мягко положила свою руку поверх руки сестры, завершая сцену, ставя точку.
 
Джет плавно развернулся. Чёрная гора уплыла из вида, скрылась в своих облаках. Музыка стихла, сменившись гулкой тишиной двигателей. Они отодвинулись, приняли безупречные, нейтральные позы. Игра была окончена. Данные собраны.
 
Мы летели обратно в отель, в мою виллу, в мою идеальную клетку. За окном сгущались сумерки, окрашивая цифровой океан в цвет старого вина. Очередной день в Атлантиде подходил к концу.