Атлантида Глава 9

После случая в музее Исаак сказал, что нужно избавиться от всех зеркал. Он употребил именно это слово — «избавиться». Безличное, как приказ о дезинфекции. Не «убрать», не «заменить». Избавиться. Как от вредной привычки или паразита.
 
На следующее утро зеркал не стало. Всех.
 
В моей спальне огромное панорамное зеркало в позолоченной раме, в котором я привык видеть отражение идеального гостя в идеальной пижаме, просто исчезло. На его месте осталась лишь гладкая стена цвета слоновой кости, ещё пахнущая свежей штукатуркой. Оно не было вынесено. Оно было ликвидировано, как ошибка в коде.
 
Исчез серебряный поднос для завтрака, чья полированная поверхность так любила ловить блики. Исчез лакированный корпус напольных часов в углу — их заменили циферблатом, вшитым прямо в обои, без блеска. Исчез хром на дверных ручках, заменившись матовым, тёплым на ощупь композитом. Даже стекло в картине над камином стало матовым, неотражающим.
 
Близняшки появились на завтрак, и на них не было ни серёжек, ни браслетов, ни колец. Их кожа, обычно подчёркнутая металлом или стеклом, теперь была обнажённой в своей абсолютной, неприкрытой совершенности. А по утрам я стал заставать их именно такими — в том, «в чём мать родила», как бы между делом приносящими кофе.
 
Поэтому сегодня за ужином мы сидели в столовой, где люстры давали мягкий, рассеянный свет, не создающий бликов. Наши приборы лежали на столе. Они были сделаны из того же тёплого, матового сплава. Никаких ослепительных отражений, никаких искажённых гримас в выпуклой поверхности ножа. Это был мир, лишённый эха. Мир без отзвука.
 
— Такие перемены, — произнёс Исаак, разрезая идеально приготовленную рыбу своим матовым ножом без единого звона, — лишь корректировка. Атлантида всё ещё в активной фазе тестирования. Непредвиденные обстоятельства, — он сделал едва заметную паузу, будто цитируя внутренний меморандум, — всё ещё возможны. Мы обнаружили, что некоторые рефлексивные поверхности вызывают… нежелательный когнитивный диссонанс. Слишком резкий переход от внешнего к внутреннему. Мы просто сделали среду более… целостной. Для вашего же покоя, мистер.
 
Он говорил о зеркалах, как о вирусе. О моём отражении в музее — как о сбое, который почистили патчем. Его спокойствие было страшнее любой угрозы.
 
А ещё я потерял счёт времени.
 
Тяжело следить за временем, когда у тебя нет часов. Настоящих, с тикающей механикой внутри, с холодным стеклом на циферблате. На стене нет календаря, где можно было бы зачёркивать дни. Сутки здесь — это плавный, непрерывный поток, разбитый лишь на условные «завтраки», «прогулки» и «ужины», которые назначает невидимый протокол.
 
Всё твоё времяпрепровождение превращается в сплошной хаус из игр с близняшками, наблюдений за мамонтами и ритуального распития спиртного, в котором Исаак разбирается ничуть не хуже, чем в доспехах византийских катафрактов или паттернах витражей Шартрского собора.
 
И теперь, без зеркал, ты ещё и не можешь увидеть себя в отражении. Не можешь заметить новую морщину у глаза, седой волос у виска, медленное изменение угла челюсти под кожей.
 
Хотя, как заверяет Исаак, в Атлантиде постареть невозможно. В Атлантиде ты всегда будешь молодым, красивым, подтянутым и стройным. И не важно, сколько вчера выпил виски, от которого здесь не бывает похмелья, или сколько съел десерта, от которого здесь никогда не поправляются.
 
Ты — константа. Вечная физическая форма, замороженная в момент наивысшего, по мнению системы, социального одобрения.
 
Такая вот Атлантида.
 
Атлантида вечной молодости.
 
Атлантида вечного блаженства.
 
К чему я это? Я не понимаю, сколько времени нахожусь здесь. Неделю? Месяц? Все дни сливаются в один непрерывный день, похожий на бесконечно длящийся золотой час перед закатом, который никогда не наступает.
 
Вот она, Атлантида. Не город. Не курорт. Состояние. Состояние бессрочной, комфортной амнезии. Где тебя лечат от воспоминаний, от времени, от самого отражения — всего, что могло бы напомнить, кто ты был, и, следовательно, кто ты есть.
 
Оставляя только бесконечное, пустое «ты есть». Здесь и сейчас. И завтра. И послезавтра. Всегда.
 
И сегодня, впервые за всё это смазанное, безымянное время, пока Исаак наливал в матовые бокалы что-то тёмно-рубиновое, пахнущее кожей и черносливом, с рассказом о бочках из-под хереса в шотландском высокогорье, меня пронзила мысль, острая и чужая, как обломок стекла в мягкой ткани этого вечного дня:
 
А сколько мне ещё здесь осталось?
 
Когда закончится это путешествие, этот тест, этот сон?
 
Будет ли финальный ужин, прощальный тост, джет, уносящий обратно в мир серых рубашек и звенящих клавиш?
 
Или «вечность» в устах Исаака — не метафора, а техническое условие? Контракт, который я подписал, даже не читая, в тот миг, когда принял приглашение?
 
Я поднял бокал. Матовый хрусталь не отразил моего лица. Лишь тёмная жидкость внутри, мерцающая тайной, которой не существует, безмолвно ответила на мой немой вопрос. У неё не было ответа. Как и у Атлантиды. Только бесконечное, щедрое, удушающее продолжение следует.