О прототипах свиты Воланда альбигойский след 8

                Продолжение.

      Зафиксируем различие: «темно-фиолетовый рыцарь» «разговаривал о свете и тьме», Воланд же «провёл беседу» с Левием Матвеем о свете и тенях. Согласитесь, что это не совсем одно и то же.      
      Черновая запись, в которой Яновская видела набросок шутки «тёмно-фиолетового» рыцаря, отражает определённый этап в переосмыслении писателем проблемы света и тьмы в проблему света и теней. И, как я пыталась доказать, вряд ли относится к самой шутке.
      В этой записи ещё акцентируется  тезис о невозможности происхождения света из теней. Замена понятия «тьма» на понятие «тени» делает очевидной такую невозможность.
      Однако в эпизоде с диалогом Воланда с Левием Матвеем акценты расставляются уже иначе. Спор переходит в совершенно иную плоскость - в осознание невозможности уничтожить тени, чтобы при этом не уничтожить весь земной мир как мир, в котором есть свет, который и сам есть свет («белый свет»).   
      И вот что важно - упомянутый эпизод с участием Левия Матвея появляется лишь в последней правке романа. Значит, он – результат длительной мыслительной работы писателя по уточнению и корректировке философского замысла романа. 
      Яновская подробно поведала о том, как менялся текст романа, касающийся «определения» судьбы Мастера. Сейчас, когда опубликованы все шесть редакций романа, можно убедиться в верности её наблюдений.
      Гонец от Иеуша к Воланду появляется в 1934 году, во второй редакции романа. «Здесь это Фиолетовый всадник с темным, неподвижным и печальным лицом, и поводья его коня — золотые цепи…
      Потом мы видим его в машинописи 1938 года» )Яновская).   Но при этом его  внешний облик претерпевает заметные изменения: он превращается в  «неизвестного всадника в темном».
     «…Воланд был спиною к закату.
     Через некоторое время послышался шорох как бы летящих крыльев и на террасу высадился неизвестный всадник в темном и беззвучно подошел к Воланду. Азазелло отступил. Вестник что-то сказал Воланду, на что тот ответил, улыбнувшись:
   - Передай, что я с удовольствием это исполню».
     Дело в том, что «до конца сентября того же 1934 года, в той же второй редакции — печальный неподвижный лик, фиолетовый цвет и золотые цепи поводьев переходят к Коровьеву». И с этого момента «фиолетовый цвет останется за Коровьевым навсегда» (Яновская).
     Сам же «неизвестный всадник в тёмном» задержался в тексте романа ненадолго.
     "...абзац в машинописи перечеркнут — сначала рамочкой, потом крест-накрест — красным карандашом. Синим поставлен знак отсылки к вставке, таким же знаком помечена сама вставка — листы, писанные Еленой Сергеевной на машинке, под диктовку» (Яновская).
     В итоге при последней правке романа всадник с крыльями вообще исчез, а его в качестве гонца от Иешуа сменил Левий Матвей.
     Этой замене соответствует и изменение характера взаимоотношений Воланда и Иешуа.               
     Яновская заметила, что «от редакции к редакции распоряжение Иешуа о судьбе мастера и Маргариты все меньше звучит приказом. И реакция Воланда на обращение Иешуа все сдержанней и достойней. А вместе с тем безмерное уважение Воланда к Тому, Кто считается его антиподом, в романе все ощутимей и бесспорней.
     В окончательной редакции Иешуа не приказывает. Он просит — и о судьбе мастера и Маргариты, и о судьбе Пилата. Но просьба его обсуждению не подлежит. Она исполняется незамедлительно и точно. Не в порядке послушания — в порядке признания».
     Отсюда напрашивается вывод, что полемика о свете и тенях становится необходимой писателю как обоснование идеи уважительного партнёрства Воланда и Иеуша.
     А что же «тёмно-фиолетовый рыцарь» с его неудачной шуткой?
     Упоминание о сочинённом рыцарем каламбуре, когда он «разговаривал о свете и тьме», тоже появляется в последней редакции романа, т.е. тогда же, когда и полемика о свете и тенях между Воландом и Левием. И это, конечно, не может быть, ничего не значащим совпадением.   

                Продолжение следует.