Атлантида Глава 11

Дегустация проходила в помещении, которого я раньше не видел. Оно всегда было здесь или его создали исключительно для сегодняшнего вечера? В случае с «Атлантидой» я не исключал оба варианта. Реальность здесь была не фоном, а податливым материалом в руках больного архитектора.

Меня сопровождали близняшки. Теперь они были воплощением ледяного аристократизма. Строгие платья из тёмно-серого шёлка, падающие прямыми, бескомпромиссными линиями. Безупречный маникюр цвета увядшей розы. Ни одной лишней детали, только скульптурная чистота форм и взгляды, лишённые утренней игривости. Они были похожи на прекрасных, бездушных кураторов с аукциона, готовых беззвучно увести с молотка твою душу.

На мне был смокинг. Не просто вечерний костюм, а Tom Ford из угольного бархата и шёлка, идея которого, вероятно, родилась в чьей-то голове одновременно с мыслью о первом убийстве из ревности. Он сидел так, будто сросся со мной, подчёркивая плечи и скрывая всё лишнее — идеальная броня для предстоящих переговоров.

— Чёрный — ваш цвет, мистер, — заметила Эрис, поправляя невидимую пылинку на моём лацкане. Её пальцы были холодны.

— Цвет тайны, — парировала Ирис, проводя рукой по воздуху рядом с моим рукавом, не касаясь. — Или траура. В зависимости от перспективы. Будьте осторожны с перспективами сегодня.

Муравей продолжает молчать.

Муравей ведёт партизанскую войну.

Он позволяет себя вести, копирует поведение, но его цель уже не в том, чтобы выжить в муравейнике.

Его цель — найти сердцевину гниения и уронить туда каплю яда.

Меня встретил кабинет джентльмена-охотника, которого не существовало. Стены, обшитые тёмным дубом. Громадный камин, в котором пылали дрова, издававшие идеальный, настораживающе чистый треск — возможно, запись, возможно, симуляция с безупречной физикой горения. Вокруг — чучела. Не лис или оленей. Существа, вычеркнутые из каталога жизни. Птица-додо с глупым, доверчивым взглядом. Шерстистый носорог, застывший в немом рёве, который никто уже не услышит. Странный, похожий на кошмар таксидермиста, сумчатый волк. Они смотрели на меня стеклянными глазами, эти призраки эволюционных тупиков, собранные здесь как трофеи не охоты, но консервации. «Атлантида» была их ковчегом и мавзолеем одновременно. Местом, где вымирание становилось вечным состоянием.

В воздухе висела музыка. Шуберт. «Аве Мария» в исполнении виолончели и органа. Торжественная, печальная, наполняющая пространство ощущением не то вечности, не то последнего причастия.

Исаак уже ждал у камина в твидовом костюме цвета застывшего торфа и осенней грязи. На низком столике перед ним стояли три бутылки без этикеток и ряд бокалов разной формы — матовых, поглощающих свет, словно стыдящихся собственного предназначения.

— Добро пожаловать на аукцион исчезнувших вкусов, мистер, — сказал он, и его глаза отражали пляшущие языки пламени. — Сегодня мы будем пить не напитки. Мы будем пить время. Идеи, которые человечество признало ошибкой и прекратило производить. Присаживайтесь. Первый лот — мескаль с червём. Не того пошлого сорта, что продают туристам. А того, что пили жрецы ацтеков, глядя, как заходит солнце над пирамидой, которую они обрекали на забвение. Мы восстановили рецепт по копоти на черепках. Вкус дыма, агавы и… священного ужаса. Попробуйте. Почувствуйте религиозный трепет, дистиллированный до сорока пяти градусов.

Он налил. Жидкость была мутной, молочно-зелёной. Я поднёс бокал. Аромат ударил в нос — едкий, земляной, с оттенком гнили и чего-то безвозвратно утраченного. Я сделал глоток. Огонь прошёл по пищеводу, но не согрел. Он оставил после себя пепел, горечь и странное, щемящее ощущение, будто я только что проглотил чью-то короткую, жестокую молитву.

Я поставил бокал. Звук матового хрусталя по дереву был глухим, окончательным. — Исаак, — сказал я, и мой голос прозвучал тише музыки, но перебил её. — Я пришёл сюда не за вкусами.

Он медленно поднял на меня взгляд, не выражая удивления.

— О? А за чем же, мистер?

— За ответами. И мой первый вопрос: кто такой «Папочка»?

Исаак откинулся в кресле, сложив пальцы домиком. В уголках его губ заплясали тени улыбки.

— «Папочка», — произнёс он, растягивая слово, — это абстрактная единица комфорта. Невротический конструкт. Всем хочется иметь Папочку, мистер. Даже здесь. Особенно здесь. Даже в виртуальном раю человек ищет высшую инстанцию для одобрения или упрёка. Это даёт ощущение иерархии. Смысл. Близняшки любят эту… игру. Она добавляет пикантности их функциям. Папочка может быть строгим, может быть добрым, может требовать отчёт. Это повод для спектакля. Не более.

Он говорил убедительно, но это была правда, вывернутая наизнанку. Правда-приманка.

 — Второй вопрос, — я не стал спорить. — Когда закончится моё погружение? Каков срок?

Теперь Исаак рассмеялся. Коротко, сухо, как треск ветки в камине.

— Срок? Мистер, вы мыслите категориями билета с финальной датой. «Атлантида» — не отпускной пакет. Это альтернатива. Погружение заканчивается тогда, когда заканчивается потребность в нём. Когда все вопросы исчерпаны, все страхи прожиты, все возможные удовольствия… пресыщены. — Он отхлебнул из своего бокала, не моргнув. — А судя по тому, что вы всё ещё задаёте вопросы, ваше погружение, позволю себе заметить, в самом разгаре. И это прекрасно. Это означает, что система работает. Она всё ещё даёт вам то, чего вам не хватает.

Он смотрел на меня поверх бокала, и в его глазах я прочёл не ложь, а нечто худшее: техническую правду. С точки зрения системы, я был жив, пока проявлял активность. Пока задавал вопросы. Моё существование здесь измерялось не днями, а степенью вовлечённости. Я был не гостем. Я был показателем КПД.

Музыка Шуберта набирала силу, заполняя паузу. Орган гудел, виолончель выла. Это была не молитва. Это была панихида. Панихида по тому, кто ещё жив, но уже согласился на вечность в качестве экспоната.

— Давайте перейдём ко второму лоту, — мягко предложил Исаак, как будто только что обсудили погоду. — Абсент. Не тот зелёный яд, что сводил с ума художников. А его прототип — эликсир монахов-алхимиков. Говорят, в нём можно было разглядеть лицо Бога. Или дьявола. В зависимости от дозы и… желания смотреть.

Он налил в другой бокал жидкость цвета бледного изумруда. Я взял его, чувствуя холод матового стекла. Я поднял бокал не для того, чтобы пить.

Чтобы провозгласить тост.

— За Папочку, — сказал я, глядя Исааку прямо в глаза. — За того, кто так старался. И за то, чтобы его дети никогда не разочаровали его, узнав, как устроена их игрушка.

Исаак замер на долю секунды. Лишь на долю. Затем его губы растянулись в улыбку — не учтивую, а настоящую, старую, усталую улыбку знатока, оценившего неожиданно тонкий ход.

— За Папочку, — тихо произнёс он и отпил.

Мы оба знали, что тост был не данью уважения. Это была первая лопатка земли, которую я бросил на крышку его игры.

Муравей не просто молчал.

Он начал рыть тоннель.