Атлантида Глава 12

Мы ещё не говорили о снах в Атлантиде.

До вчерашней дегустации эта тема казалась мне незначительной. Зачем говорить о снах, если всё происходящее вокруг похоже на один долгий сон?

Однако, после диалога с Исааком, после его слов о «погружении, которое заканчивается, когда исчерпаны вопросы», эта мысль начала пульсировать на периферии сознания. Тихий, навязчивый гул, который не заглушала даже утренняя музыка.

А музыка звучала.

Как и всегда в Атлантиде.

Сегодня это был Моцарт. Концерт для фортепиано №21, «Эльвира Мадиган». Вторая часть. Та самая, небесно-печальная, текучая мелодия, которая обычно звучит в сценах красивых, но обречённых утрат. Её выбрали, вероятно, для контраста с безоблачным утром — напомнить о меланхолии, которой здесь не могло быть, сделав её безопасным, эстетическим аксессуаром. Она лилась из скрытых динамиков, смешиваясь с плеском волн и щебетом несуществующих птиц, становясь частью воздуха, которым я дышал.

Каждое моё утро в Атлантиде начиналось со звукового оформления. Каждый вечер заканчивался алкогольным эпилогом.

Я поднял этот вопрос, под звуки Моцарта, за завтраком. Исаак, разламывавший идеальный круассан на три геометрически точные части, лишь приподнял бровь, будто я спросил о чём-то незначительном.

— Сны? Но, мистер, вы ведь их не видите.

— Именно. Почему?

— Потому что они не нужны, — ответил он просто, отпивая кофе, который, как и всё здесь, был идеален и лишён горечи реальности. — Ваш мозг и так получает сверхстимуляцию в течение искусственного дня. Сны — это хаотичная попытка психики переработать неусвоенные данные реального мира. Здесь же данные… курируются. Отфильтрованы. Вашему подсознанию нечего перерабатывать. Оно отдыхает. Получает чистый, незамутнённый delta-ритм, пока система проводит плановое техобслуживание. Сон в Атлантиде — это не путешествие. Это дефрагментация. Необходимая процедура.

Он говорил об этом с той же лёгкостью, с какой мог бы объяснять принцип действия матовой поверхности ножа. Это была инженерия. Человек как система, требующая периодического обновления кэша.

Моцарт на заднем плане делал этот холодный анализ похожим на сцену из утончённой драмы.

—  Но разве Атлантида и есть не сон? — спросил я, перекрывая на секунду фортепианную партию. — Бесконечный, прекрасный сон где-то в отполированном кабинете «Бриджес»? В капсуле, где моё тело погружено в…

Я запнулся, не зная точных слов. Технических терминов.

— …в термостабилизирующий гель с ионным балансом, имитирующим амниотическую жидкость, — мягко закончил за меня Исаак, будто поправляя ученика. — С матрицей электродов, считывающих нейронную активность, с капельницей, подающей точно рассчитанную смесь нутриентов и мягких нейростабилизаторов.

Да, мистер. Ваше физическое тело — там. Оно спит. Глубоко и без сновидений. А здесь… — он сделал широкий, плавный жест, включающий в себя террасу, море, весь сияющий мираж, и жест этот идеально совпал с кульминационным пассажем в музыке. — Здесь бодрствует ваше сознание. Отдельно. Чисто. Без шума плоти. Без усталости, без болезней, без старения. Разве это не более честная форма существования? Сон тела — цена за ясность ума. За эту вечную молодость, которую каждый вечер мы с вами закрепляем достойным напитком.

Он посмотрел на меня с лёгким, почти отеческим сочувствием, пока скрипки подхватывали мелодию.

— Вы тоскуете по хаосу снов? По кошмарам? По беспорядочным обрывкам, которые мозг, как плохой монтажёр, склеивает в нелепые нарративы? Это ностальгия по сбою, мистер. Здесь мы отлаживаем систему.

Я молчал. Его логика, обрамлённая гениальной музыкой, была безупречна и невыносима. Она отнимала у меня последнее — даже внутренний, приватный бунт подсознания.

Никаких кошмаров.

Никаких прозрений, приходящих во сне.

Ничего, что не было бы санкционировано, отфильтровано и подано как часть опыта, будь то утренний Моцарт или вечерний сорокалетний виски.

В тот момент, под печальные, завершающие аккорды концерта, я понял, каким будет мой протест.

Тихим.

Пассивным.

Партизанским.

Я просто начну ждать следующего утра. Не с тоской по новым впечатлениям, которым назначит саундтрек. А с холодным, методичным вниманием. Я буду наблюдать за процедурой. За тем, как именно «наступает» утро. За мельчайшими нестыковками в идеальном цикле. За тем, чтобы поймать тот самый миг. Момент, когда система, обновляя разум, может на долю секунды обнажить свой шов. Промежуток между сном без снов и явью, которая есть сон.

Это будет скучно. Это будет мучительно. Это будет похоже на наблюдение за тем, как сохнет краска на картине. Но это будет мое действие. Единственное, что они не могут проконтролировать — мое внимание. Мое ожидание их ошибки. Ошибки в партитуре. Исаак доел круассан, вытер пальцы салфеткой и улыбнулся, словно прочитав мои мысли и найдя их трогательно наивными. Наивными, как мелодия Моцарта, которую сейчас сменила тихая, бодрая барокко-ария — сигнал к началу «активной фазы дня».

— Прекрасный день впереди, мистер, — сказал он, вставая. — Не теряйте его на излишние размышления. Просто живите. Музыка уже играет.

Я кивнул. Просто живи. Жди. Наблюдай. И помни, что вечером, после всего, будет ещё один напиток с историей, призванный стереть память об этом ожидании.

И в этом не было ничего героического. Никакой великой главы. Просто скучная, растянутая пауза между одним безупречным утром и другим. По задумке Исаака — она вообще не должна была состояться. Но она состоялась. Потому что муравей, которого лишили снов и накачали Моцартом, начал слушать не мелодию, а тишину между нотами. И в этой тишине он надеялся услышать скрежет шестерёнок.