Атлантида Глава 13

Ночь длилась вечность. А вечность в Атлантиде — вещь субъективная, текучая, как расплавленный сахар, прилипающий к стенкам сознания. Она могла сжаться в точку за один глоток виски или растянуться в бесконечную резиновую ленту, как сейчас.

Из окна моей роскошной тюрьмы выглядывала луна. Не настоящая. Цифровой реликт, подвешенный в чернильном небе. Она была яркой, неестественно насыщенной, будто вырезанной из фольги и отполированной до ослепительного блеска. Она не светила. Она забирала весь свет, поглощала его, оставляя мир за стеклом в чёрно-белой, высокой контрастности, где тени были гуще дегтя, а светлые пятна — слепыми, бездонными провалами.

Моя комната, обычно похожая на гробницу фараона, обитую бежевым шёлком и тёплым орехом, превращалась в закрытую камеру. Дорогие ткани теперь казались саваном. Мягкий свет бра, который нельзя было выключить, а лишь приглушить до раздражающего тусклого свечения, подчёркивал безжизненный блеск позолоченных ручек, матовую поверхность столешниц, лишённых отражений. Роскошь обнажила свой оскал: это была не забота, а контроль. Каждая вещь на своём месте, каждый предмет, лишённый функции, кроме демонстрации бессмысленного совершенства.

И за дверью — они.

Сначала — шёпот. Затем — смех. Не тот, идеальный, заранее отрендеренный звук из джета. Это был другой смех. Слишком громкий, с надрывом, с липкой истерикой на краю. Затем — стук.

— Мистер… Мы знаем, вы не спите. Мы знаем, какую игру вы затеяли.

Стук стал настойчивее. Не кулаками. Кончиками ногтей, быстрыми, как стук дятла по стеклу.

— Откройте нам дверь. Всего на минуточку. Нам так одиноко в эту долгую-долгую ночь…

Голос Ирис, обычно бархатный, теперь звучал слащаво, нарочито детским тоном, который отдавал фальшью и угрозой одновременно.

В ответ на их голоса перед внутренним взором всплыл экран. Старый, матовый монитор в кабинке-клетке. Мои пальцы, долбившие по клавишам с тупой, метрономной точностью. Цок-цок-цок. Без смысла, без цели, просто чтобы заполнить время, отмеренное до конца смены. Курсор. Проклятый мигающий курсор, который подмигивал мне, как единственный соучастник этого безумия в цифровом болоте отчётов. Он мигал в ритме моего засыпания. Я боролся со сном каждое утро, заливая в себя обжигающую бурду из кофемашины, пока цифры на экране не начинали расплываться, превращаясь в абстрактные узоры тоски.

— Мы хотим с вами поиграть, — подхватил голос Эрис, низкий и томный, прорезав воспоминание. — В новую игру. Она называется «Дверь». Правила простые: ты открываешь… а мы входим. И делаем тебе так-о-о хорошо.

— Мистер! Мы видим тебя! — это снова Эрис, её голос сдавлен, будто она прижалась губами к щели. — Видим, как ты сидишь и пялишься в стену. Играешь в молчанку? В неподвижность? Мы знаем и эту игру!

Стук. Уже не кончиками ногтей, а чем-то твёрдым. — Ты думаешь, это хитро? — встряла Ирис, её голос сорвался на визгливую ноту. — Сидеть в темноте, изображая бунт? Это скучно! Мы умеем веселиться! Хочешь, покажем, что у нас под платьями? Настоящие кружева, мистер, не то, что твои потрёпанные офисные кальсоны! Чтобы почувствовать себя царём!

Дверь задрожала от сильного удара. Каблуком. Ногой. — Он хочет, чтобы мы попросили! — взвизгнула Эрис. — Хорошо! Пожалуйста, мистер! Пожалуйста, открой! Я хочу, чтобы ты посмотрел! Хочу, чтобы ты испачкал это белье! Сделай всё жёстко, по-настоящему!

Их крики рвали тишину, смешиваясь с музыкой, что лилась из ниоткуда. Дебюсси. «Лунный свет». Идеальная, воздушная пьеса для романтической ночи. Здесь она звучала как насмешка, звуковой газ, усугубляющий кошмар.

Стук перерос в царапанье. Длинные, медленные царапины по полированной древесине.

— Или тебе нравится слушать? — прошептала Ирис прямо в щель под дверью, её голос стал интимным, грязным.

— Слышать, как мы трёмся о твою дверь? Как нам жарко? Как мы скучаем по твоим рукам, мистер… По твоим жёстким, офисным рукам, которые так красиво могли бы нас… помять.

Я больше не видел офис. Я чувствовал его. Скованность в плечах от восьми часов в кресле. Давящую тишину open space. Головную боль от люминесцентных ламп. Ту самую усталость. Ту самую, от которой я сбежал. Атлантида выманила меня обещанием, что её больше не будет. Но она вернулась. Не физическая. Экзистенциальная. Усталость от перфекции, от этой бесконечной, насильственной игры.

Ночью потерять счёт времени гораздо проще. Особенно в тёмной комнате, лишённой зеркал. Не к чему прислонить лоб. Не на что опереться, кроме собственного дыхания, которое казалось слишком громким на фоне Дебюсси и леденящего душу дуэта за дверью.

Их голоса стали далёкими, превратились в назойливый фоновый гул, такой же монотонный, как шум офисной вентиляции. Луна за окном перестала быть угрозой. Она стала просто ярким пятном. Пятном, на котором можно сфокусировать взгляд, пока сознание медленно отключается, как компьютер, отправляемый в спящий режим после долгого дня бесполезной работы.

Я не лёг. Не закрыл глаза. Я просто... отпустил. Отпустил напряжение в челюсти. Разжал пальцы, впившиеся в колени. Позволил спине согнуться под невидимым, знакомым грузом.

Крики за дверью стали неразборчивыми, потом стихли, сменившись недовольным, шипящим шёпотом. Музыка Дебюсси доплыла до своих последних, призрачных аккордов и растворилась. Остался только тихий, ровный гул — то ли систем жизнеобеспечения виллы, то ли шум крови в собственных ушах.

Террариум погрузился в состояние ожидания. Объект наблюдения перестал подавать признаки сознательной активности. Протокол «ночного противостояния» был исчерпан. Данные — «субъект впал в пассивность» — собраны.

Я не видел снов. Снов здесь не было. Был лишь медленный, тягучий переход из одного вида бессознательного состояния в другое. Из ночного бдения — в утреннюю симуляцию бодрости. Цикл замыкался.

А за дверью, в коридоре, начисто вытертом к утру, уже не было ни царапин, ни следов каблуков. Только безупречный паркет и тишина, нарушаемая щебетом цифровых птиц, возвещавших о начале нового, идеального, такого же, как вчера, дня.