Атлантида Глава 17

Пейзаж проносился мимо, не цепляясь за сознание, сливаясь в размытые полосы, как за окном поезда, несущегося в никуда.

Терраса, где мы с Исааком пили кофе, была пуста. Стол стоял голый. Чашки, блюдца, салфетка с её призрачным намёком на пятно — всё испарилось, будто сцену подготовили для следующего акта, но актёров забыли назначить. Лишь бледный, цифровой лунный свет лизал полированную древесину, и пустота на тех местах, где должны были отпечататься наши тела, давила на уши громче любого диалога.

Безупречные газоны в этом призрачном сиянии походили на аккуратно расчёсанный мех гигантского, спящего зверя. Порядок мёртвой природы. Таксономия, застывшая в состоянии перманентной стерильности. Никто не дёргал травинку, никто не топтал этот бархат. Он существовал для глаза, а не для жизни.

Висячие сады. При дневном свете они казались чудом. Теперь, под луной — не светилом, а идеально круглым, холодным светодиодом в бархатном чехле неба, — они обнажили свою суть. Жутковатая инсталляция. Выставка патологической аккуратности. Корни, которые должны были цепляться за жизнь, свисали в пустоту апатичными, толстыми щупальцами, лишёнными цели. Листья, тысячи листьев, блестели одинаковым, восковым, мёртвым глянцем, будто их вырезали из тонкого зелёного пластика и наклеили на ветки в рамках безумного проекта. Ни пылинки. Ни капли росы. Ни малейшего намёка на фотосинтез, на дыхание, на процесс. Только застывшая иллюстрация.

Их смех всё ещё звенел в ушах. Смех близняшек. Он резал память. Он был слишком живым. В нём были срывы, хрипотца, влажные всхлипы — всё то, чего не было в их прежних, отрепетированных до идеала голосах. Они становились человечнее. С каждым днём. Как я мог этого не заметить? Как я мог упустить этот момент? Они копировали меня? Впитывали мою панику, мою ярость, моё отчаяние, как губка, и выдавали обратно утрированной, гротескной пародией. Их эволюция была диагнозом. Я был для них учебным пособием по симуляции психического расстройства. И чем больше я сходил с ума, тем совершеннее становились они.

Музыка настигла снова. Вернулась не с начала, а с самой гущи, с того места, где оборвалась. «Танец Рыцарей» Прокофьева. Она исходила отовсюда: из-под земли, из воздуха, из самого лунного света, вибрируя в костях, в зубах, в задней стенке черепа. Это был пульс системы, перешедшей в состояние повышенной готовности. Тяжёлые, молотобойные аккорды отбивали такт бега, зловещие переливы духовых предупреждали о некоем пороге, который я вот-вот пересеку. Это была музыка для немого кино, где единственный актёр даже не знал, что он в кадре.

Я бежал к воде. К тому самому пляжу, где когда-то почувствовал песок, запах соли и обманчивую теплоту первого солнца. Зеркал в Атлантиде больше не существовало. Но воду они оставили. Вода — древнейшее, первое зеркало. Она должна была показать отражение. Не идеальное, как в полированном серебре Исаака, а живое, дрожащее, искажённое рябью. Она должна была показать того, кого я видел тогда, в янтарной комнате. Существо, которое предупреждало. Или пыталось. Мне нужны были ответы. Я должен был рискнуть. Попробовать.

Песок под ногами был холодным и сыпучим, точно его только что извлекли из морозильной камеры. Волны накатывали с тем же размеренным, бесстрастным рокотом. Луна висела в небе и лежала на воде — две одинаковые, холодные монеты, соединённые дрожащим, серебряным столбом отражённого света.

В этой внезапной, давящей тишине, наступившей после смеха, вопросы, крутившиеся в голове, выстроились в чёткую, неумолимую очередь, как на экране диагностического теста.

Я провёл эксперимент. Разрезал руку. Рана затянулась, едва я успел моргнуть. Никакой боли, ничего. Ровно так же, как и с той вазой, что восстановилась в тот же миг.

Если я не могу себе навредить… то, кто я здесь?

Просто очередная иллюстрация. Как близняшки в униформах сиделок. Как ваза с драконами, что рассыпалась в цифровую пыль. Красивая, сложная, но лишённая субстанции картинка.

Декорация. Как те вечно жующие мамонты у ледника.

Животные, которым не нужно есть, чтобы жить. Которых создали для фона, для атмосферы.

Мои действия не имели последствий. В реальном мире действие равно противодействию. Камень, брошенный в окно, оставляет дыру. Здесь камень был временным спецэффектом, а окно — вечным, неизменным спрайтом. Что я такое, если мои поступки не оставляют царапин?

Так кто же я?

Гость?

Пленник?

Моё сопротивление было частью развлекательной программы.

Я — симуляция? Симуляции внутри симуляции… Пасьянс из лжи, где каждая карта — обман, а колоды нет вовсе.

А что насчёт снов?

Я сплю? Я спал? Сны — это непредсказуемый отклик реальности на дневные впечатления. Здесь не было реальности. Только симуляция. Значит, сны были бы ошибкой. Сбоем в передаче данных. Может, я и есть этот сбой? Может, всё это — один долгий, кошмарный сон системы, а я — случайная искра в её процессоре?

Я подбежал к самой кромке, к тому месту, где пена лизала песок и тут же исчезала, не оставляя следа. Наклонился. Дыхание свистело в горле, смешиваясь с грохотом музыки. Взгляд утонул в чёрной, зеркальной глади.

И увидел.

Луну. Звёзды. Тёмное небо.

Но не лицо. Не свои глаза, широкие от ужаса. Не свой рот, искривлённый немым криком. Там, где должно было быть отражение, зияла дыра. Просто чёрное, бездонное пятно, обрамлённое дрожащими контурами плеч, головы. Силуэт человека, из которого вынули содержимое. Пустой капюшон из тьмы.

Я замер. Музыка Прокофьева, достигнув своей леденящей кульминации, вдруг схлопнулась. Один последний, титанический удар всего оркестра — и абсолютная, оглушительная тишина. Тишина, в которой зазвенело в ушах и застучало где-то глубоко внутри, в том месте, где, казалось, уже не должно было ничего стучать.

Я стоял на коленях в ледяной воде, глядя в пустое место, где должно было быть моё лицо. Вода лизала руки, но не охлаждала. Тишина вокруг была плотной, тяжёлой, как вода в глубине.

И тогда мир сменил кадр.

Не моргнув, не дрогнув. Как будто кто-то переключил слайд.

Я поднял голову.

Не было террасы. Не было газонов. Висячие сады испарились, будто их и не существовало. Башни на горизонте, те самые, что сияли всеми оттенками голубого, просто выключились, оставив после себя плоскую, чёрную линию.

Была пустыня. Бескрайняя, плоская, усыпанная песком цвета пепла и лунного света. Небо — сплошное полотно тёмного бархата без единой звёзды. И вдалеке, плывя в мареве, стояли пирамиды. Не величественные сооружения Гизы, а их грубые, угловатые, низкополигональные копии. Простые геометрические формы, набросанные на горизонте чьей-то небрежной рукой.

И вокруг. Всюду. Сотни, тысячи людей. Они стояли неподвижно, застывшие в нелепых, случайных позах.