Бабы Зинина Скала

Бабы Зинина Скала


Всем женщинам, пережившим оккупацию, посвящается...



- Фуфел!
- Да сам ты фуфел!
- Да это ты - фуфел! К тому же, криворукий и косой! С трёх метров в шкрека попасть не можешь.
- Да у тебя у самого руки кривые. Лярвы кругом толпой прыгают, а ты к одной прицепился!
- Мальчики!  -  послышался  откуда-то  из  кустов  голос.
Ужас застыл в глазах у Быча. И Чула невольно сделал два шага назад, попятившись от увиденного. Перед ними возник силуэт старухи. Её потухший взгляд был настолько ужасен, что заставил опустить глаза. Бородавка и редкие волосы, торчащие на подбородке, шевельнулись и мальчишки застыли в ожидании вопроса.
- Мальчики !!! -  прохрипела старуха. -  Сходите в сельский, купите мне пять пачек «Памира» и  две буханки хлеба. Вот вам рубль.
- Я пойду, -  сказал Быч.
- И я, -  сказал Чула.
- И я, и я!!! -  завопили остальные потому что оставаться наедине с внезапно возникшей из ниоткуда ужасной бабкой или даже находиться в поле её зрения было невообразимо страшно. Наперегонки они помчались в сторону сельмага по раскалённому до бела щебню дороги.
Старуха осталась на полуденной жаре в одиночестве. Внимательно вглядывалась она в силуэты убегающих мальчишек. «Вот так и мой сейчас где-то бегает», - протяжно произнесла она и посмотрела на выбеленное солнцем небо.

Стоять в плавящем мареве смысла не было и она отошла в тень орешника. Зажав подмышкой кизиловую палку, она достала пачку папирос и закурила. «Вот так и он бы...», - повторила она.
Быч, как только выпал из поля зрения бабки, остановился. Ещё раз оглянувшись, продолжил движение  шагом.
-Ты чё так припустил-то?!, - заорали подбежавшие пацаны. - Зассал?
- Да идите  вы,  дебилы!  Это   же   Зинка!    Проклянёт     ещё!
Оставшиеся два квартала прошли в безмолвии. Каждый обдумывал как, в частности, его может проклянуть Зинка, если заметит какой косяк.
В прохладном сумраке сельского магазина, нависнув над журналом, стояла продавщица Марья Афанасьевна и что-то в него записывала. Лежащий на полдоконнике рыжий Мурзик нехотя поднял голову и потянулся.
- Здравствуйте, Марьафанафсивна, - хором протянули мальчишки.
- Здравствуйте, ребятки! Что за событие?
Быч, полный солидности от самому себе порученной миссии, сделал шаг вперёд и, разжав запотевший кулак, положил рубль на чашу весов.
- Пять «Памира» и две буханки!
- Да ты же, вроде, курить-то бросил, -  серьезно сказала Марья Афанасьевна.
- Да это баба Зина нас попросила, - с заметным ударением на НАС заверещали мальчишки.

Счастью Быча на было предела! Его выбрали, к нему отнеслись, как ко взрослому и его поддержали. Такого наглого перетягивания авторитета Чула позволить себе не мог.
- А денег-то хватит? -  провокационно вставил он.
- Хватит, - сказала Марья Афанасьевна. - Пять раз по 12 будет 60. Плюс два хлеба по 16. Сколько получится, Сережа?
Серёжа математику не любил. Цифры разрушали его приключенческий мир непредсказуемости и не было лучшего способа заставить его надолго замолчать, чем произнести какие-нибудь цифры.
- Марьафанасивна, я живу далеко от школы. Пока домой дохожу - всё забываю! Ну, а сколько будет?
И он повернулся к друзьям. Чула напряг весь свой мозг, как он обычно делал перед тем, как броситься в драку:
- 92 копейки будет! Конечно хватит! - выпалил он.
- Правильно! Я вам восемь копеечек сдачи дам, а вы обязательно донесите их до бабы Зины. Как она, кстати?
- Да нормально! - протянул Быч, выбираясь из паутины безмолвия. - Страшная она какая-то...
- Ну-ну, не страшная. Горе у неё. Идите, а то она не любит долго ждать.
Мальчишки как будто ждали этого разрешения и кинулись молнией вниз по бетонным ступенькам обратно на речку. Быч бежал, прижав папиросы к груди, а хлеб по очереди  переходил из рук в руки. Слыхано ли, баба Зина из лесу вышла!!!
Но как только они увидели её силуэт под орехом, мальчишки невольно замедлили шаг. Однако, вспомнив слова продавщицы «она не любит долго ждать» возобновили свой бег.

Быч, потупив взор, подошёл к женщине и, протянув папиросы, сказал:
- Марьафанасивна восемь копеек сдачи передала. Вот!
Теперь не только Быч, но и вся стайка мальчишек окаменела от одной мысли: как он будет отдавать деньги? Бабка забрала папиросы, положив их в холщёвую сумку. Туда  же она уложила и две буханки. Посмотрев на Быча, который судорожно доставал копейки из кармана, прохрипела:
- Оставьте себе! Это вам за работу будет.
Она повернулась и скоро исчезла в кизилятнике, поднимаясь по косогору в сторону глинища.
- Я думал, ты сейчас копыта от ужаса отбросишь, - засмеялся Чула. - Стоял такой перед нею, белый, как стена. А если бы ты её потрогал?
Насмешку Чулы никто не поддержал. Все ясно представили состояние Быча, которому надо было отдавать мелочь, а это означало либо протянуть ладонь с копейками на ней, и тогда бы баба Зина брала их по одной и складывала в карман, либо она бы протянула руку, и тогда Быч должен был укладывать копейку за копейкой на её ладонь. И так и эдак - пришлось бы её касаться. А это было сверх сил любого из местных расхитителей чужих садов!
Быч был глобоко благодарен за оказанное понимание его положения и молча прокивал в ответ.
- Пойдём мороженное, что-ли, купим. 7 копеек, фруктовое. Только не в сельмаг. Вдруг Марьафанасивна не поверит, что баба Зина сдачу не взяла?
И, не ожидая согласия, направился в сторону «четвёртого». Радостно затаратовшие мальчишли начали обсуждать кто за кем будет откусывать мороженное, раз уж оно всего одно, а желающих целых пять. Оставалась ещё одна незадействованная копейка, но, поскольку она была в кармане у Быча, а он и так сегодня подвергся испытаниям, то никто на неё не претендавал...

...Охотники, проходя мимо последнего столба на Южной, засмеялись и один из них толкнул в плечо другого:
- Василий нам сегодня мамонта забьет! Или мамонт его! Ахтунг, Васька! Ахтунг! – громко прокричал один.  От толчка у Василия слетело ружьё в чехле, но он его ловко поймал. Охотники радостно зааплодировали:
- Смотри, какой мангуст с нами на охоту вышел! Первый раз и сразу в глаз, - продекламировал один, напыщенно поводя рукой, как бы открывая штору на сцене. Василий, застеснявшись, что-то промямлил, типа: «Да ну вас, никакого сочувствия в вас нет! Вы,  может быть,  в эту данную минуту мечту мою разрушаете».
Охотники исчезли в балке речки Чюрюк-Су, проглоченные утренним туманом. Одинокий фонарный столб остался ждать их возвращения...

…Баба Зина поставила закоптелую алюминиевую кружку с водой на уже прогоревшие угли, достала из своей торбы ложку и начала ужинать «Завтраком туриста», трагично поблескивавшим неровно срезанным краем крышки. Ей было всё равно что есть, лишь бы еда эта была в консервной банке. Она и сама не могла объяснить эту непонятную привязанность к консервированной еде, но память о той дюжине тушёнки, оставленный на столе избы отступающими солдатами РККА, создавали в её душе умиротворение, состояние в котором она находилась чрезвычайно редко. Вроде бы и жизнь вокруг была замечательная: мир, никто не бомбит, никто не расстреливает, никто не надругивается над женским населением деревни и не пытает мужское.
Под скалой стало тепло. Слабеющее пламя костра, согревающее воду для чая, отбрасывало быстрые тени.  Неподвижные ветви раскидистого бука создавали над ним узористый шатёр, через который иногда подмигивали яркие и крупные, как горох, звезды ночного крымского лета. Баба Зина доела «Завтрак туриста» и тщательно вымазала хлебом сверкающую чистотой банку.«А смешные мальчишки были сегодня на речке. Что-то одного из них я не припомню. Наверное к бабушке на лето приехал».

Баба Зина сняла кипяток с костра, взявшись за ручку углом своего шерстяного платка и поставила на плоский камень, принесённый со второй речки. Бросила внутрь щепотку чая и накрыла кружку пустой консервной банкой из-под «Завтрака туриста». Чай она уважала и пила долго.  Почти беззубый рот лишал её возможности наслаждаться всякими конфетами, печеньями, нугой. Но хлеб она любила и он в её торбе был всегда. Мякушку она была способна выесть, а вот корочку всегда оставляла к чаепитию. Она брала её своими заскорузлыми пальцами и опускала в кружку. Потом клала в рот, жевала и запивала приостывшим чаем. Затем она втаскивала в костер толстое, покрытое душистым мхом бревно, и, повернувшись к нему спиной, ложилась спать. Ночные тени плясали свой эфемерный танец на скале перед нею и скоро она засыпала.   
Проснувшись с первыми птицами, начавшими голосить в утренних сумерках, она встала и пошла на речку за водой. Спускаясь к водопаду, её бидон выпал из руки и с грохотом покатился по щебенке.
«Люди!!! - послышался мужской голос. Люди!!! Кто-нибудь!!!! Помогите!!!»
Баба Зина увидела лежащего под упавшим деревом молодого охотника, махавшего ей рукой. «Я ногу вывихнул! Я охотник из Старого Крыма! Не могу идти!». Баба Зина огляделась. Вокруг никого не было. Охотник продолжал махать рукой, приподнявшись на другой. «Попить есть? - простонал он. - Со вчерашнего вечера пошевелиться не могу!»

Баба Зина молча и с опаской приблизилась к нему. На первый взгляд, несчастный оступился на камне. Нога соскользнула в расщелину между камнем и упавшим деревом, а рюкзак потянул его тело в другую сторону и колено до ужаса выкрутило. «Подожди. Воды принесу», - сказала баба Зина и поторопилась к речке. «Вы уж меня не бросайте!!!» - прохрипел он.
Вернувшись, она подошла к охотнику и дала ему бидон. «Спасибо», - сказал он и стал жадно пить.
«Пошли», - сказала баба Зина и, взяв бидон, поставила его под камень. «Я тебе помогу». Колено у охотника раздуло так, что это было видно через штаны.
«Держись за меня. Я тебя отсюда вытащу», - сказала она. Охотник был и благодарен и испуган одновременно, потому что он понял, кого встретил. Он и ранее слышал все эти страшные истории про лесную ведьму. Но жить хотелось сильнее, чем бояться. Боль же была такая, что на её фоне немытые клочья чёрных с проседью волос, прокуренный голос и волосы на подбородке его не пугали. Он почувствовал железную хватку её руки, которая легко вытянула охотника из ловушки. В глазах потемнело от боли… «Да у тебя одно колено вывихнуто, что ты ревёшь как баба!», - прохрипела она. - «Давай, прыгай на здоровой ноге! Как звать-то?»
«Василий», - как-то глухо произнес охотник.
«Ну, давай Василёк, прыгай мне на спину. Вижу я - ты и двух шагов не сделаешь». Она взвалила Василия «на  барана» и медленно стала подниматься на дорогу. Не присев ни на минуту она волокла его на горбе под скалу. Свалив охотника на своё спальное место, она сказала: «Лежи. Я чай сделаю. На вот пока, хлеба поешь». И достала буханку из своей торбы. «Сейчас за водой схожу и твой мешок принесу. Не балуй тут. Куришь?»
Василий приподнялся:
«Нет». 

Она ушла, а охотник отломил кусок хлеба и начал есть. Никогда в жизни он не ел ничего более вкусного. Не то от голода, не то от сладкого чувства внезапного спасения, не то от контраста увиденного, но аромат простой буханки за 16 копеек был восхитителен! Уютное место под скалой вытирало совершенно ужасный образ спасительницы. В тумане утра солнце позолотило вершины буков и птицы перестали петь.
Через четверть часа послышался шум шагов и между деревьями показалась приземистая фигура бабы Зины. Она протянула рюкзак и сказала: «Первый раз что ли на охоту вышел? В одиночестве и без водки?»
«Да нет! Нас пятеро было. А водка у них осталась. И еда. Я же думал - мы после обеда уже и вернёмся. Зачем еду-то брать?»
Молча она подбросила веток в костер, поставила кружку с водой на огонь, вынула из торбы банку тушёнки, открыла её ножом, достав его из под юбки и села напротив, вытянув ноги в кирзовых сапогах.
«Вот что Василёк», - сказала она безоговорочным тоном. –«На войне от такой травмы тебе жить два дня. Гангрена и угу! Сиди здесь. Болеутоляющего у меня нет. Но вот тебе бутылка водки. Сразу всю не пей. Каждый час - по сто грамм. Неизвестно когда я ещё помощь найду. Но сначала поешь!» - и она пододвинула к нему банку тушёнки. Зашла за скалу, немного там повозилась и вернулась с фабричной бутылкой водки.
«Сто грамм в час! Понял?!» - спросила она и погрозила прокуренным пальцем, после чего ушла в сторону города.

«Вот и мой-то тоже сейчас мог на охоту ходить. Только он, конечно, таким дурачком бы не был. Это ж надо так на ровном месте ногу вывихнуть. Дурачок, чего с него взять! В лес пошёл и без еды. Дурачок и есть! Но надо поторопиться».
Выйдя на «крученную» дорогу, она увидела деда Мару. Мара недавно обзавелся грузовым мотороллером и баба Зина его часто встречала в лесу. Он либо собирал в кизилятнике чернозём, либо пилил упавшие сухие деревья на дрова. Они никогда не разговаривали, но Мара, проезжая мимо на своей тарахтелке, всегда молча кивал в знак приветствия. Зина ему никогда не отвечала, а просто смотрела прямо в глаза и провожала взглядом за поворот. В этот раз Мара на старом глинище грузил в кузов глину. Наверное, решил хату подмазать или ещё какие-то работы делать.
Баба Зина вложила два пальца в рот и зычно свистнула. Мара в недоумении повернулся. Баба Зина призывно ему помахала. Мара завёл своего «Муравья» и напрямик, через поле, медленно поехал к ней. Остановившись, он спрыгнул и спросил: «Что Зина, за хлебом съездить?»
- Да съезди! Возле «цыганки» буду ждать. А пока поезжай под мою скалу. Там ваш охотник ногу вывихнул и жить ему один день. Поторопись. Вези сразу в санчасть! Понял?»
- Васька, что ли, нашёлся? Весь город уже с ума сходит, куда пацан подевался! Садись, поехали!
Молча баба Зина махнула рукой и отвернулась.

Мара прыгнул на сиденье и от волнения включил вторую скорость. Дым пошёл коромыслом, но мотороллер вытянул, и  уже скоро по «крученной» дороге въехал в тенистый бучняк.
Баба Зина, проводив его взглядом, отправилась в сторону Лесной улицы. И тут она вспомнила, что оставила под скалой свою торбу.
Ни денег, ни папирос, а Мара точно раньше чем через час не появится. Хотелось есть и она вошла в заросли ажины. Ягода в этом году уродила хорошо, ну и почему было ею не позавтракать?
Мара мчался на всех парусах под бабы Зинину скалу. Сколько раз он проходил или проезжал мимо этого места, как всегда молча кивнув хозяйке в знак приветствия или, если скала была пуста, оставлял ей спичек и хлеба, положив под настил, чтобы сойки не растащили.
Почувствовав запах дыма костра он увидел лежащего Василия, валяющуюся банку из под тушёнки и стоящую на камне пустую бутылку.
Он приподнялся на локте, повёл осоловевшим взглядом из стороны в сторону и остановил его на Маре.
- Васька! Сарапон-дристапоныч! Тебе не на охоту ходить, а дома помидоры подвязывать надо! Да и то, поди,  покалечишься! Давай, ложись в кузов. Сейчас дерюгу постелю.
Пока Мара носил охапки листьев в кузов и мостил гнездо для раненого, Василий никак не мог понять, что происходит.
Мара взял его, как младенца, на руки и удобно положил  в кузов.
- Держись за борта крепче, полетим, как Союз-Аполлон!
И глянув на бутылку с досадой произнес:
- Свинья ты, все же, Василий! Не оставил женщине даже и капли спиртного!
И спасительный мотороллер исчез в сизом облаке дыма в направлении горбольницы.
 
... Становилось все жарче. Баба Зина сидела возле перехода на Чюрюк-Су и ждала появления Мары. В город ходить она боялась. Там жили люди и все её несчастья в жизни были из-за людей. В лесу людей не было и там можно было жить спокойно. Лес она знала и любила, а природные ненастья никогда её не пугали, потому что они были прогнозируемые и медленно приближающиеся.
Люди же были спонтанны и злы. И каждый слушал и слышал только самого себя.
«Вот зачем они тогда из деревни ушли?» - вспоминала она. «Ведь немцы-то далеко были, да и кто из них решился бы идти через болота на наш хутор? Ведь там солдатики могли бы и партизанить и никто бы их не то, чтобы не нашел, но и не искал бы. Еды бы на всех с лихвой хватило. Да и рыбы в реке - не переловить!!! Зачем они ушли?! Нас бросили, себя спасали. Всё только о себе думали... Люди….»
Для чего немцам понадобился их хутор баба Зина не понимала до сих пор. Каким образом там появились фашистские мотоциклы - она не знала. Только однажды утром из леса послышалось «тра-тра-тра-тра» и потом начался такой грабеж и насилие, которые затопили ум Зины так, что она и сегодня посекундно перебирала подробности. Вот они спешились, вот они сапогом пробили калитку, вот они громко говоря лающим языком обошли избу. Вот они ударили сапогом в дверь и, нагнувшись, быстро вошли. Зина была в одной рабочей рубахе, даже без передника. Сынок спал в кроватке.

«Партизанен, партизанен хиир?» - заорал первый вошедший. «Партизанен?»
Зина окаменела от ужаса. На их хуторе и в мирное-то время незнакомых мужчин не увидишь, а тут сразу дюжина, да ещё и вооружённых!
Первый солдат сел на лавку и засунул пилотку под ремень. Громко сказал что-то стоящему возле двери. Тот вышел. «Эссен дирне!» - заорал он. Зина никак не могла очнуться от ужаса, её затопившего. Громко заплакал ребенок, и Зина пришла в себя. Вместо того, чтобы собирать на стол, она бросилась к детской кроватке и взяла плачущего сына на руки. Тот обнял её за шею и заплакал ещё громче.  Сидящий немец прицелился в Зину из пистолета.
- Юда?! Юда?! - раздельно произнес он.
- Рома?! Рома?! - продолжал он спрашивать, не убирая пистолета с Зины.
- Да русская я! - наконец проговорила она, не испытывая никакого страха, потому что теперь на её плече орал ребенок и её материнский инстинкт делал из неё волчицу.
- Эссен! - еще раз заорал фашист и положил вальтер на стол. - Шнапс!!!
«Тра-тра-тра-тра-тра»,- послышалось из соседней избы и последовал истошный женский вой.
- Я, я, думкопф!!! Шнапс!!!  Пах-пах-пах, - он опять схватил пистолет и направил на Зину.
За дверью послышался истерический крик соседской девчонки: «Тёть Зина, Зина... маму уби-илиииии...!!!!». И потом удар в двверь. Потом какая-то возня и опять крик, уже от боли. Видать немец, стоящий на охране, ударил девчонку прикладом и она свалилась с крыльца.
Немцы встали и ушли...

... В расскалённом небе не было ни облачка. По всем расчётам Зины Мара уже должен был приехать. Такая досада:  у неё нет денег. Но она отдаст ему позже. Он часто лес навещает. Не разминутся они. Лес хоть и большой, но тропинок немного: для лесников, для туристов и для грибников. Охотники же ходят везде. «Вот так и мой бы мог на охоту ходить. От батьки-то, какое ружьё оставалось! Будь оно проклято!»
... Немцы простояли два дня, а на третий вдруг внезапно сорвались. Собирались они в спешке и шарили по всем углам в поисках съестного. Зина была дома. Мальчик сидел на лавке и играл деревянным конником. В избу быстро ввалились четверо. Зина бросилась к ребенку и схватила его на руки. Мальчик заревел. Ничего не говоря, немцы шарили по полкам, шкафам, сундукам и на печке. И тут из-под тулупа выпадает мужнино охотничье ружьё...
- Партизанен, шайза! - заорал нашедший оружие. - Фик зие!
Толстый вырвал ребёнка из Зининых рук и бросил его в угол. Мальчик завизжал и глаза его раскрылись невероятно широко. У Зины потекло по ногам. Двое солдат схватили её за руки и швырнули на стол. Толстый подошёл спереди и задрал подол. Ребёнок заорал ещё громче и толстый, повернувшись, вытащил пистолет и направил на него. Последнее, что помнила Зина - это как ножки сыночка беспомощно выпрямились, а по его руке потекла кровь...

...«Тра-тра-тра-тра» – послышалось опять. По тропинке вдоль речки, подпрыгивая на каких-то вездесущих ямах, в сторону «цыганки» двигался мотороллер. Мальчишки, которые уже давным-давно позабыли про вчерашнее одинокое мороженное, теперь играли в зарослях «вонючки» в войну. Они иногда поглядывали в сторону сидящей на речке бабы Зины, но своих боевых действий не прекращали. Ореховые побеги были идеальными винтовками или саблями и операция была в самом разгаре. Они заметили, как Зина резко встала и скрылась в кизилятнике.
Опять её память засыпали сумбурные конфетти грохота въезжающих на хутор мотоциклов, потные глаза немца, бесконечные окровавленные бинты медсанчасти, глухие удары тяпкой на прополке колхозных виноградников и сирены, сирены, сирены...
Зина вдруг очнулась и поняла, что вот именно эта сирена была настоящей. После полудня на старокрымском карьере всегда перед подрывом включали сирену и она пронзала весь небольшой город, заставляя выть всех собак одновременно.
Мара стоял возле работающего мотороллера, в недоумении держа на вытянутой руке сумку с хлебом и кричал в сторону леса:
- Зинаааа! Зинаааа!

Потом он поставил сумку на тропинку, взгромоздился на сиденье и, накрутив ручку газа, нарочито громко тронулся, выдав сизую тучу выхлопа. Он медленно ехал и подпрыгивал на сиденье по давно непаханому полю, выбираясь на своем мотороллере к дороге, ведущей обратно в город к людям. «Не дай, Бог... не дай Бог кому такое пережить...» - полупросебя, полувслух бормотал он, увидев краем глаза появившуюся из кизилятника Зину.
Она подняла сумку с хлебом с тропинки и одиноко махнула рукой в благодарность. Дед Мара этого уже не видел. Проезжая мимо кустов «вонючки» он вспомнил, что до сих пор ехал на первой скорости, держа ручку газа побелевшей рукой. Остановившись, мотороллер бился как запыхавшееся сердце: тра....... тра....... тра....... тра.......
- Шо, сарапоны, воюете? – спросил он, подмигнув Чуле.
- Ну да! Мы же будущие солдаты! – громко заявил Быч.
- Ну, смотрите, солдаты: когда вырастите – в детей не стреляйте!
И, теперь уже спокойно и с достоинством, накрутив ручку газа, поехал домой поливать картошку.


Конец.
Санта-Моника, сентябрь, 2024.