Сонькин ланч в тель-авиве

   
  Сонька не готовит. Она свято уверена, что домашняя кухня — это бермудский треугольник, в котором бесследно исчезают женское вдохновение, молодость и остатки либидо. Стоит женщине прикоснуться к половнику, как романтика улетучивается быстрее, чем пар от дешевой зажарки.
Для Соньки жизнь — это иммерсивный театр, где всё происходит по наитию и, желательно, исключительно за чужой счёт. Нет-нет... и ещё раз нет! Соня вовсе не «тарелочница» — этот термин мелок для её масштабного полёта. Сонька потребляет мир целиком, изящно превращая подходящих мужчин в живой элемент интерьера. Кастрюли, по её глубокому убеждению, убивают магию. А без магии не клюют те самые «фраеры», готовые инвестировать в сам факт её божественного существования.
В мой последний приезд в Тель-Авив Сонька решила совместить светскую прогулку, внучку и ланч в месте, где «не быть — преступление». Внучка — мелкая, с глазами-пуговками и любопытством заправского инквизитора. Жутко на меня в детстве похожа... Типичная пацанка в брендах от Гуччи и Шанель, у которой в глазах горит костер будущих судебных исков.
— Пусть привыкает к высокому, — заявила Сонька, застёгивая босоножки с видом императрицы, отправляющейся на завоевание провинций. — Дома — скучно. В ресторане ребёнок развивается быстрее: впитывает смыслы, ароматы и учится отличать подлинный пафос от низменных калорий.
— Нель, не могу смотреть на твою жопу... Я те напомню диету моей любимой Маечки Плисецкой. Закрыть рот.
— Это ты мне намёкиваешь, что платить сегодня мне?
— Вечно у тебя в башке не те мысли... Не обеднею. Приглашаю.
Я в Израиле каждому городу ставлю свой диагноз. Тель-Авив гуляет вечно и перманентно протестует. Причём, чёрт их разберёт, против чего именно. Я как-то спросила невестку моей подруги: а против кого ты вообще прёшь в такую жарищу? — А негед Биби ве бабуним шело(Против Биби и его бабун). — А я тоже бабун? — Ло. Ат каханистит. Еш лану демократия... (Нет, ты каханистка. У нас демократия).
 Мой родной Иерусалим молится так истово, что скоро встретить там светского человека станет сложнее, чем снег в разгар июля на пляже Гордон. Хайфа вкалывает в поте лица и по привычке тащится на красные флаги.
 Иерусалим встречает Шаббат чинно, с густым ароматом свежей халы и тяжелым, звенящим золотом тишины. Тель-Авив же врывается в пятницу на скейте, в шортах и с запотевшим бокалом пива, будто впереди не святой день, а вечный рейв на краю света.
  Мы встали в очередь, которая тянулась дольше, чем фантомная судебная реформа. Вокруг полуголые загорелые люди ели чужие идеи и запивали их собственным статусом. Глядя на Соньку, я сразу поняла: пора готовить желудок к суровым испытаниям на прочность. На ней было украшений ровно на ту сумму, за которую в нижней Хайфе можно купить приличную двушку, а в Иерусалиме — сырой подвал без душа, как минимум, или хотя бы договориться об отдельной, ускоренной очереди в рай. Жизненный опыт подсказывал: чем дороже колье на спутнице, тем меньше еды окажется в её тарелке. Мишленовские стандарты созданы вовсе не для того, чтобы накормить голодного, а исключительно для того, чтобы заставить вас почувствовать глубокую вину за собственный здоровый аппетит. Знала подруженция, куда везёт... недаром так прозрачно намекала про балерину.
— Главное — вайб, — бросила Сонька, когда нас наконец милостиво допустили к заветному столику. — Еда — это просто милая декорация к интеллектуальной беседе.
Это она так пыталась подготовить меня к моральному удару. Официант с лицом непризнанного гения драматургии принёс меню, написанное чистым гекзаметром. Названия звучали как заклинания черной магии: «Шёпот лангустина в тумане из капризного фенхеля», «Одиночество обжаренного цветка кабачка». Когда принесли тарелки, я окончательно осознала: «высокая кухня» — это гениальное искусство продавать абсолютную пустоту по цене антикварного шкафа. Желудок предательски напоминал о голоде настойчивой мелодией погребального марша, а в него успел попасть лишь утренний кофе по-турецки.
Мой салат, торжественно поднесённый официантом в белоснежных перчатках, больше напоминавшим банковского клерка на расстреле, состоял из трёх несчастных помидорок черри, которые выглядели так, будто их только что подвергли допросу с пристрастием в подвалах ШАБАКа, и двадцати граммов козьего сыра, тончайшим слоем размазанного по дизайнерской керамике в форме сложной дорожной карты Синая. Кальмары стыдливо прятались под густым стогом бордового лука. Видимо, шеф-повар решил, что морепродукты слишком интимны, чтобы выставлять их на показ гостям без прикрытия, либо просто решил сурово наказать нас за неистребимый дух сионистского мещанства. Мишлен, мать его за ногу.
Мелкая, не обнаружив в этой архитектурной композиции ничего, хотя бы отдаленно напоминающего еду, решительно запустила серебряную ложку в свободный полет. Ложка с идеальной траекторией баллистической ракеты приземлилась прямо в глубокое декольте соседке — даме настолько звеняще-стройной, что её собственный миниатюрный сэндвич казался больше неё самой.
— Ой, простите, она еще только познает этот сложный мир, — сладко пропела Сонька, не моргнув глазом.
— Судя по прицелу, ребёнок явно метит в артиллерию главного калибра, — злобно огрызнулась дама, брезгливо выуживая столовое серебро из своего салата.
Я честно пыталась наесться эстетикой. Но мой приземленный желудок, в отличие от воспаренного воображения Соньки, наотрез отказывался питаться метафорами.
— Если бы на этой тарелке было чуть меньше высокой философии и чуть больше обычной клетчатки, я бы, возможно, даже дожила до ужина, — резюмировала я.
Сонька вальяжно поправила бриллианты:
— Ты просто катастрофически заземлена. Глубже вдохни этот воздух — это же чистый вкус свободы!
Я вдохнула. Свобода отчаянно и безошибочно пахла дорогим парфюмом, луком и горькими неоправданными ожиданиями.
В тель-авивских ресторанах высокой кухни вовсе не едят — здесь с помпой инсценируют сам процесс потребления. Ресторан тут — настоящий подиум, где вилка служит исключительно для того, чтобы изящно подчеркнуть тонкий изгиб запястья. Местные жители не толстеют вовсе не из-за благословенной генетики, а исключительно потому, что питаются исключительно чистым солнечным светом, морским бризом и лайками в запрещенных соцсетях.
Когда принесли счёт, я физически почувствовала, как во мне просыпается пророк Иеремия со всем его плачем о павших империях. Сумма была такой, что в Иерусалиме за эти бабки можно было бы накормить досыта целый пехотный полк, включая капризного повара, его кота и всю его обширную дальнюю родственню.
— Да здравствует священный иерусалимский стейк! — шепотом воззвала я к небесам. — Тот самый, который нагло не помещается ни в одну стандартную тарелку и не требует диплома переводчика с французского. Где салат — это хрустящие овощи, а не гербарий из ботанического сада.
Сонька лишь улыбнулась своей ослепительной, безупречной, оплаченной лучшими стоматологами улыбкой:
— А я всё равно безумно люблю этот Тель-Авив. Здесь кормят не грешную плоть, а утонченную иллюзию.
— Иллюзия — штука безумно дорогая, — парировала я, — особенно когда её подают строго натощак.
Мы вышли на раскаленную улицу. Машины истошно гудели, городская жизнь бешено бурлила, а Средиземное море шумно доказывало свою правоту. Я бросила прощальный взгляд на сияющую витрину ресторана, где красивые люди с идеально прямой спиной продолжали сосредоточенно есть чистый воздух. Тель-Авив — это всё-таки театр, где даже банальный голод обязан выглядеть эстетично. А я — просто зритель, любящий качественную еду, который предпочитает долгим антрантам стейк в иерусалимском ресторанчике «Има», тихо притушившемся прямо у живописного чрева Маханей Ехуда...

Н.Л. (с)