Вино примирения

       Ниже приведена глава из романа "Неон, она и не он"


       ...К середине октября жених уже казался ей этаким растворившимся в необратимой обиде существом, узурпировавшим право на великодушие и благородство. Иными словами, личностью, совершенно неподходящей для дальнейшего сожительства, но имеющей все же право на coup de grace, то есть, право быть добитым из милосердия. И она решила добить его в годовщину их первой встречи – пятнадцатого октября. От него осталась кое-какая одежда, тысяча евро и обручальное кольцо – оборванные сиротливые якоря, дающие повод поинтересоваться, как с ними быть дальше. Дождавшись десяти вечера и досадуя на неуместное волнение, она оживила его трубку.
       - Это я, - сказала она.
       - Я понял, - угрюмо ответил он.
       - Может, поговорим, наконец? – изменила она вдруг своим воинственным намерениям.
       - О чем?
       - Разве нам уже не о чем говорить?   
       - Теперь уже не о чем… - довольно резко ответил он.
       - Хорошо, - едва сдерживаясь, чтобы не бросить трубку, сказала она. - Тогда последний вопрос: у меня остались твои вещи, тысяча евро и кольцо. Хочу знать, что с ними делать…
       - Вещи отдай нищим, кольцо выбрось в Неву, а деньги считай моим свадебным подарком, - не задумываясь, продиктовал он. - Еще вопросы есть?
       - Так, с вещами и кольцом понятно. Непонятно со свадебным подарком. Что это значит? - холодно поинтересовалась она.
       - Это значит, что ты выходишь замуж! – язвительно ответил он. - Ты же, вроде, замуж собралась! Или забыла уже?
       - Что? Замуж? За кого? – растерялась она.
       - Как за кого? За твоего незабвенного любовника, за Феноменко! – нервно хохотнул он.
       - Что-о-о?! – взметнулся ее голос. - Кто тебе это сказал?!
       - Да он и сказал.
       - Что он сказал?!
       - Сказал, что вы помирились и в ближайшее время поженитесь.
       - Когда… когда он это сказал?! – прокричала она, задыхаясь.
       - Да уж... две с половиной недели назад! Слушай, что ты так разволновалась? Я же не против! И даже поздравляю и желаю всяческого счастья! Странно, да? Я должен тебя ненавидеть, а вместо этого желаю счастья! Ладно, все, прощай.
       И телефон презрительно замолчал.
       Давно она не испытывала такого потрясения: руки ее тряслись, губы тоже, трясущееся сердце рвалось наружу, трясущейся груди не хватало воздуха. Она кинулась на кухню, схватила стакан, налила, расплескав, воду и, стуча о край зубами, припала к нему. Выпив воду до дна, грохнула стаканом о стол и заметалась по квартире. Наконец размах ее метаний сузился до ширины дивана, на который она скинула халат.
       - Подлец, подлец, какой подлец! – бормотала она, лихорадочно натягивая джинсы, свитер и забирая наверх волосы. Накинув куртку, схватила сумочку и выскочила из квартиры. Во дворе торопливо забралась в машину и устремилась на улицу.
       - Так тебе и надо, шлюха подзаборная, так и надо! Это тебе за твою неразборчивость!  – бормотала она.
       Боже, боже! Уже две недели он проклинает ее, на чем свет стоит, а она тем временем никак не может найти подходящий повод ему позвонить!
       "Будь ты проклят, урод волосатый!" - захлебывалась она в адрес Феноменко, пролетая на желтый.
       Он все знает! Теперь он все знает! Боже мой, что он теперь о ней думает?! Она подлетела к его дому, бросилась к подъезду и, не желая обнаруживать свое присутствие по домофону, дождалась, когда дверь откроется. Ворвавшись в подъезд и проклиная нерасторопный лифт, она оказалась, наконец, у дверей его квартиры и позвонила. Он, не спрашивая, открыл и застыл на пороге. 
       - Выслушай меня! – потребовала она и шагнула к нему, преграждая двери путь к отступлению. Он помедлил и впустил ее. В прихожей ее молчаливо и враждебно встретила его мать.
       - Вера Васильевна, нам с Димой нужно поговорить! - также требовательно обратилась к ней Наташа.
       Вера Васильевна затравленно посмотрела на сына и молча удалилась.
       - Слушаю тебя, - глухо сказал он, отводя глаза.
       Она сразу заметила, как он осунулся. Ей захотелось кинуться ему на шею и прокричать: "Дурак, дурак, какой же ты дурак!" Сдержав себя, она твердо сказала:
       - Можешь думать обо мне что угодно, но хочу, чтобы ты знал: я скорее сдохну, чем выйду замуж за Феноменко!
       Он взглянул на нее потухшим взглядом, пожал плечами и сказал безжизненным голосом:
       - А мне-то что…
       - А то, что он все выдумал! Он обманул тебя, понимаешь?! – горячилась она.
       - Меня это уже не касается… - тускло откликнулся он и отвел глаза.
       - Как это - не касается?! Что значит - не касается?! Значит, я для тебя уже ничего не значу?! Значит, так?! – зазвенел ее голос.
       Зрелая мука шевельнула желваки на его похудевшем лице, и он, по-прежнему не глядя на нее, выдавил:
       - К сожалению, значишь… Только я уже говорил, что я не тот, кто тебе нужен…
       - Прекрати твердить эту чушь! Слышишь, прекрати! – взметнулся едва ли не до визга ее голос. - Позволь мне самой решать, кто мне нужен, а кто нет! Ты видишь – я приехала к тебе сама, потому что ты мне нужен, и если я тебе тоже нужна – ты поедешь со мной!
       Она стояла перед ним, сжав кулачки - прямая, непреклонная, с пылающим лицом, огромными потемневшими глазами, гневная и беспощадно прекрасная. Он смутился.
       - Наташа… - наконец назвал он ее по имени, - ты не представляешь, как мне было плохо, и если снова…
       - Если я тебе нужна – ты поедешь со мной! – перебив его и глядя на него в упор, с затаенной угрозой отчеканила она. Несколько секунд он смотрел на нее, а затем, словно заразившись ее волей, неожиданно твердо сказал:
       - Хорошо.
       Он предложил ей снять куртку и подождать в гостиной, пока он переоденется.
       - Нет, - нетерпеливо ответила она, - я подожду здесь…
       Он быстро собрался и предстал перед ней, избегая ее взгляда.
       - Поцелуй меня, - велела она, потянувшись к нему.
       - Я небрит, - угрюмо проговорил он.
       - Целуй, я сказала! – и он коснулся ее холодными вялыми губами.
       Скрашивая дорогу односложными замечаниями, они добрались до ее дома. Он был скован и немногословен, и она усадила его за чай. Как и в памятный вечер их первой близости они расположились на кухне друг против друга, и он смог, наконец, разглядеть ее как следует.
       "Опять питается как попало! - подумал он, жалея тонкую кожу скул и впалые тени щек. - Натуральная супермодель!"
       - Ты опять похудела… - обронил он.
       - Ты тоже…
       - Ну я-то понятно почему… - через силу усмехнулся он.
       - И я по той же причине… - серьезно смотрела она на него.
       Помолчали.
       - Послушай, я хочу тебе все объяснить... - сказала она.
       - Наташа, не надо... Ей-богу, лучше мне ничего не знать...
       - Нет, ты должен знать, иначе эта заноза будет только нарывать! - заупрямилась она, украшая волнением обострившиеся черты. Что ни говорите, а умеренная худоба для женского лица все равно, что сурдина для звука – делает то и другое тонким и трепетным. Он отвел глаза – всё его прежнее мучительное обожание вспыхнуло, будто его и не тушили усердные расчеты пожарных во главе с американцем и ее шефом. Стиснув зубы, он едва не застонал.
       - Да, Феноменко мой бывший любовник! – храбро начала она. - Прости, что не сказала раньше и что познакомила вас. Да, я продолжаю у него работать, но понимаешь...
       Она запнулась, не зная, как объяснить ему, незнакомому с традициями и нравами этого тесного мирка, каким образом красивой женщине приходится расплачиваться за право взобраться на деловой Олимп.
       - В общем, так получилось. После смерти жениха мне нужна была опора, и тут подвернулся он. Не скрою – он был хорошей опорой, и я была ему благодарна, но никогда не любила, никогда…
       "Вот также подвернулся и однажды не буду нужен ей я, и она также скажет про меня другому: но я его никогда не любила…" - грустно усмехнулся он про себя.
       - К тому же ты видишь, каким он оказался подлецом… Прости, я не знала, что он так поступил! Я представляю, что ты обо мне думал…
       Замолчав, она вопрошающе посмотрела на него, словно приглашая сказать, что он о ней думает. Он не стал ее мучить и примирительно заметил:
       - Наташа, у меня до тебя тоже были любовницы. Так что теперь? Мы же взрослые люди и все понимаем!
       - Хорошо, - сказала она, - теперь этот американец…
       "Он тоже оказался подлецом?" - чуть было не спросил он.
       - Здесь все сложнее, - осторожно начала она. - Может, тебе это покажется глупостью, ерундой, женской дурью, но дело вот в чем: этот американец своим сложением, телом своим оказался копией Володи...
       Она замолчала и уставилась на него, проверяя эффект сказанного. Не обнаружив ни малейшего эффекта, неуверенно продолжила:
        - Ты понимаешь, меня словно заколдовали – я  глядела на его тело и видела перед собой Володю! Понимаешь? 
        Судя по его лицу, он пытался понять, но не понимал. Она беспомощно оглянулась в поисках нужных слов.
        - Ну, как тебе объяснить?! – страдальчески морщилась она, жестикулируя невпопад. - Ну, представь, что он вдруг воскрес и явился ко мне с чужим лицом! Нет, ну глупо, конечно, так говорить, но я действительно не знаю, как еще сказать! В общем, я ходила за ним, как привязанная и ничего не могла с собой поделать! Прямо наваждение какое-то! – изнемогала она.
        Ему пора уже было что-то сказать, и он, продолжая держать оборону, с грустной, отстраненной от ее страданий улыбкой сказал:
        - Когда я увидел тебя веселую, счастливую рядом с этим американцем, я вдруг понял…
       - Ничего ты не понял, трус несчастный! Ни-че-го! И вместо того, чтобы мне помочь, отказался от меня! – выкрикнула она.
        Лицо ее сморщила некрасивая гримаса, на глазах выступили слезы. Тут с ним что-то случилось, и он, забыв о данном себе слове хранить обожженное чувство в прохладном месте, не выдержал, вскочил и, огибая стол, устремился к ней. Она порывисто выпрямилась ему навстречу и похудевшими руками обвила его.
        - Димочка, мне страшно! Ты не представляешь, как мне страшно! Я до сих пор не понимаю, что со мной было! Ведь я вела себя как ненормальная! Только ты не думай – я тебе не изменяла! – всхлипывала она, припав к нему мокрой щекой. - Я ведь после возвращения ездила к Володе на могилу и просила, чтобы он меня отпустил! Я сказала ему, что ты хороший и любишь меня так же, как он! – горячо отчитывалась она.
        - Еще больше, еще сильнее! – гладил он ее по голове, с трудом удерживая на цепи слезы. Обхватив ладонями ее мокрое лицо, он принялся покрывать его поцелуями. - Прости, прости меня! Я люблю тебя, люблю, конечно, люблю… - бормотал он, холодея от ужаса, что так легко и несправедливо мог ее потерять.
        Тут бы, кажется, ей самое время сказать: "Я тоже тебя люблю!", но она лепетала:
        - Я все время думала о тебе… Мне было так одиноко… Я смотрела на других мужчин и думала: "Господи, какие они все уроды!" Я ужасно злилась на тебя, что ты не звонишь! Если бы я знала раньше…
        Он не дал ей договорить и, поймав на лету ее губы, завладел ее дыханием. Вино примирения небывалой крепости и вкуса ударило им в головы, и он, не отнимая губ, подхватил ее и устремился в спальную. Все вышло, как у нее с Володей в первый раз: он сорвал с нее и с себя одежду и с набравшей силу, почти звериной страстью взял ее, и она, не успев испытать телесных судорог, тем не менее, оказалась наверху блаженства…