О прототипах свиты Воланда альбигойский след 9

                Продолжение.

     Ещё одно замечание -  относительно того, что Булгаков в конечном итоге формулирует проблему света и тьмы как проблему света и теней. 
     Именно о тенях идёт речь в пьесе «Дон Кихот», над которой писатель работал одновременно с написанием последней редакции «Мастера и Маргариты».
     Избавившийся от своего безумия, умирающий Дон Кихот благодарен Сансону Карраско за то, что тот помог его разуму освободиться от «мрачных теней» и «вспугнул вереницу ненавистных фигур», которые «мучили» старого идальго в «помрачении разума».
     Перед смертью Дон Кихот приходит к пониманию, что на самом деле он боролся с тенями, считая, что борется со злом, и что именно в этом заключалось помрачение его разума. Перекличка с полемикой Воланда с Левием Матвеем здесь очевидна.
     Разрабатывая образ Дон Кихота (см. об этом…), Булгаков одновременно корректировал замысел «Мастера и Маргариты» и образы романных персонажей, через которые им решалась проблема света и тьмы.
     Воланд из «князя тьмы» (а так – «Князь тьмы» называлась ещё четвёртая редакция романа, редакция 1937 года), превращается в «повелителя теней», Левий  – в борца с тенями, причём, в отличие от безумного Дон Кихота, в сознательного борца с тенями, отождествляющего тени со злом в ясном сознании.
     Метаморфозу претерпевает и образ Коровьева-рыцаря.   
     Первоначально ни о какой неудачной шутке рыцаря в тексте романа вообще не говорилось. 
     В редакции 1934 года написано: «Поэт (Мастер был ещё поэтом – Е.К.) увидел отчетливо, как с Коровьева свалилась его шапчонка и пенсне, и когда он поравнялся с остановившимся Коровьевым, то разглядел, что вместо фальшивого регента перед ним в голом свете луны сидел фиолетовый рыцарь с печальным и белым лицом; золотые шпоры ясно блестели на каблуках его сапог и тихо звякали золотые поводья. Рыцарь глазами, которые казались незрячими, созерцал ночное живое светило».
     Упоминание о шутке появляется в третьей редакции (1936 год). Однако ничего не говорится о том, в чём именно заключалась шутка.
   «Луна лила бешеный свет, и теперь он заиграл на золотых застежках кафтана, на рукояти, на звездах шпор. Не было никакого Коровьева, невдалеке от мастера скакал, колол звездами бока коня, рыцарь в фиолетовом. Все в нем было печально, и мастеру показалось даже, что перо с берета свешивается грустно. Ни одной черты Коровьева нельзя было отыскать в лице летевшего всадника. Глаза его хмуро смотрели на луну, углы губ стянуло книзу…
—Он неудачно однажды пошутил, — шепнул Воланд, — и вот осужден был на то, что при посещениях земли шутит, хотя ему и не так уж хочется этого. Впрочем, надеется на прощение. Я буду ходатайствовать».
    Яновская обратила внимание на то, что Воланд здесь ходатайствует перед Иешуа. Однако эта фраза свидетельствует не столько о подчинённом (пока ещё) положениии Воланда (в итоговом варианте Иешуа через Лнвия ходатайствует за Мастера), сколько о том, что писатель обдумывал, как именно распределялись полномочия между «ведомствами».
     Прощение (как и сопутствующие ему муки совести и раскаяние) – по части Иешуа, а вот по части Воланда – наказание и соответственно определение меры (срока) наказания. Воланд может сократить наказание, что он и делает в отношении Фриды. Так распределяются полномочия в итоговом варианте романа. Но пока Булгаков только «нащупывает» решение.
     О том, насколько интенсивной была эта мыслительная работа, косвенно свидетельствует и то, что Михаил Афанасьевич до последнего не мог определиться с рыцарем.
     В четвертой редакции романа вместо «фиолетового рыцаря»  возникает «тёмный рыцарь» Абадонна (т.е. Коровьев отождествлялся с Абадонной) : «На левой руке у Маргариты скакал, звеня золотой цепью, темный рыцарь с мрачным лицом. Он уперся подбородком в грудь, он не глядел на луну, он думал о чем-то, летя за своим повелителем, он, вовсе не склонный к шуткам, в своем настоящем виде, он ангел бездны, темный Абадонна». Но через месяц, диктуя текст на машинку,  Булгаков «и  фиолетовый цвет и разговор о шутке восстановит» (Яновская).
     Писатель явно выбирал между «фиолетовым рыцарем» и «тёмным рыцарем» (также, как и в случае с всадником - гонцом от Иешуа), пока не нашёл компромиссное цветовое решение для образа рыцаря: тёмно-фиолетовый.
     Вместе с этим решением появляется и более определённое указание на то, за какую именно шутку наказан рыцарь, а также сообщается, что он «свой счёт оплатил и закрыл», т.е. что срок его наказания истёк. 
      
                Продолжение следует