Карагач, cher ami!

               
 
                (Из серии "Старокрымские рассказы.")


Восемь копеек жгли карман Быча сильнее капли раскалённого гудрона со стройки. От них надо было как-то избавляться, тем более, что они принадлежали всем желторотикам, а не только их временному носителю Бычу. Этот вознаграждённый утренний ужас родил общее решение потратить сдачу, подаренную бабой Зиной на покупку фруктового мороженого. Вот только решение это теперь висело на волоске. Оно одно, а пацанов – пять. Что, если в их выстреженные на лето головы влетит идея покупки кукурузных хлопьев? Они тоже стоят восемь копеек. А ведь ещё можно было в три захода скорчить несчастные физиономии и, ковыряясь в носу, поклянчить мелочи у покупателей перед входом в «четвертый». Или совершенно органично врать в глаза прохожим и обзавестись «двушкой» на «позвонить маме». Тогда потенциальное счастье разрасталось до размеров восходящего солнца и похрустывало на горизонте возможностей пакетом хрустящего картофеля за десять копеек!!!

Кое-как доковыляв на улицу братьев Стояновых, постоянно толкаясь и поедая пыльную вишню свисающую через заборы, мальчишки заметили забавную старушку, волочившую кривой, как штопор, дрючок карагача. Где таким сокровищем можно обзавестись посередине города – было непонятно. Но, скорее всего, кто-то сжалился над этим передвигающимся выцветшим розовым платьем и от всей безразмерности старокрымской души подарил ей корягу, глубоко в своём подсознательном догадываясь, что у старушки нет пилы и подозревая, что если она и есть, и может быть даже наточена – увидеть опилки удастся ей не скоро!

Либо коряга эта торчала из кучи дров и мешала проходу хозяевам и те, совершенно справедливо полагая, что если сегодня всё переделать, или хотя бы занести дрова в сарай, то завтра будет делать нечего. А если в деревне ещё и делать нечего – то тут и до беды недалеко! Соответственно,  решили от коряги сразу избавиться, чтобы понизить риски падения, зацепок, порванных штанов, расцарапаных лодыжек, выколотых глаз, пораненных собак и действий со всем этим связанных.

Поровнявшись со старушкой, мальчишки хором затянули своё привычное приветствие:
- Здрааааааасьтиииии...
- Добрый день, молодые люди! — совершенно искренне обрадовалась она и, освободив руки, поправила узелок на платке. В ту же секунду она спохватилась: выпустив дрючок из рук, она на миг потеряла власть над своим сокровищем, оставив его на волю случая. Но тут же ловко подхватила его, возвращая в свое владение...
- Куда путь держите, славные?
- Да в «четвёртый», за мороженым! – выползая на ноту гордости протянул Чула и стрельнул вишнёвой косточкой в Комара. – Мы сегодня богатые! Баба Зина нам восемь копеек подарила. За работу!
-  Жоли... А вы знаете, что если трясти на новый месяц деньгами, то всегда богатым будешь? Есть такая примета!
- Ну, это не про нас! У нас всех богатых ещё во время революции поубивало, - произнес Быч со знанием дела.
- Приятного вам аппетита, хорошие мои! - добавила она и поволокла своё корявое сокровище домой...

Отойдя немного от перекрёстка, чтобы быть уверенным в том, что старуха его не слышит, Быч негромко, но твёрдо произнёс:
- Вот ты дурак, Чула! Бабка, может быть, мороженого уже лет пять не ела, а ты тут со своим «Да в «четвёртый», за мороженым!». «Вот, мы богатые!» Дурак и есть. Никакого уважения к убогим!
- Да она не убогая! - заговорщическим тоном произнёс Чула. - Она - враг народа! По-французски разговаривает. Что, не враг, скажешь? Открыточки с цветочками моей бабушке на День её Ангела носит. «Муся, шер ами, - говорит, - с Днём Ангела тебя!» Чё за ангел такой? Да и имя у неё ещё такое: Матильда! Натуральная шпионка.
- Ты, Чула, не местный, вот и захлопнись. Ты у неё дома не был - а я ей мышеловку ставил. У неё в хате потолка нет, только крыша со стропилами, а пол глинянный! Так шпионки не живут! Воняет всё как-то,  не то подвалом, не то старым салом. Да и мышеловка у неё какая-то допотопная, дореволюционная, поди... За водой на фонтан с ведром ходит. Благо нести недалеко. Никто с ней не дружит. Наверное, башку на зоне сильно отбили, вот и не справляется с жизнью.
Мальчишки понимающе переглянулись.

- А ты знаешь, что на нашем кладбище Миледи из «Трёх мушкетёров» похоронена? - спросил Быч.
- Да иди врать! Тебя послушать - у вас в Старом Крыму и столица была, и золото скифов закопано, и подземный ход в монастырь ведёт, и родники греческие по всему городу струятся. Инопланетяне к вам по утрам за молоком не залетают? - нагло возмутился Чула, совершенно расстроившись, что его отодвигают из группы.
- Шаромыжница и есть! Всё нашару хочет поиметь. Мы пройдём с тобой нашару по всему Земному шару, - скрививши рот протянул Быч.
- Шаромыжница происходит от французского «cher ami», что значит «дорогой друг», а не от слов: «шаром мы». Она так всегда здоровается: «Как дела, шер ами?» Ты точно далеко от школы живёшь, - зло отбился Чула. Его до невыносимости бесили кургузые попытки Быча что-то безаппеляционно заявлять в словесной форме.

Матильда, хоть и прибавила шагу, слышала каждое слово этих юных дарований — слух у неё был что надо. Впрочем, на детей она не обижалась, что с них взять, чад неразумных? Другое дело — взрослые, эти венец творения! Каждый из них поудобнее устроился на своей персональной ветке и увлеченно размахивает словесной дубиной, стоит кому-то нарушить границы их священного одиночества. Самое забавное что, такой взрослый будет с пеной у рта доказывать, что он — само воплощение миролюбия, а дубина в его руках — это просто элемент костюма. А уж сколько ядовитого пафоса вылетает вместе с этими словами! Взрослые — существа злопамятные: они скорее забудут выключить утюг, чем простят ближнему честное зеркало, поднесённое к их физиономии.

По утрам колючую проволоку сросшихся между собой веток морели на участке Матильды облагораживало пение птиц. Они чувствовали себя в полной безопасности, поскольку рогатками мальчишки здесь не пользовались. Над этой полуразвалиной в кустах какой-то необъяснимой пеленой парила сама Жалость, под которой даже проезжать на «жигулях» было неловко. Особо наблюдательным местным жителям несостоявшийся отшельник Аркаша из Монастырской балки объяснял это проявление неожиданно просыпающейся совести феноменом «энергетического дренажа» в этом районе города и рекомендовал любить ближнего и жертвовать. В результате, иногда получал двадцать копеек из рук потрясённого открытием редкого прохожего.

 Разбуженная предрассветным гомоном пернатых она решила отправиться на базар. В Крыму ведь как: раньше придёшь - больше найдёшь. Тем более, что пока народу нет, продавцы могут и бесплатно что-нибудь дать. На Лесной улице ей попалась группа охотников. Выходной, вот и вышли за добычей. Каждому своя!
- Что Матильда, решила дров поутряне поднатырить, пока трудовой народ спит? - пошутил один из них.
- Да нет! На базар иду, может кто синеньких одолжит. Не каперсы всё же! - ровно произнесла Матильда.
- Ну иди, парле франсэ. Смотри, на второй срок не одолжи, - продолжал шутить охотник.
И они разминулись.

Зачем Матильда выходила ранним утром из дома в поисках чего-нибудь полезного и необходимого для проживания она уже и сама не знала. Просто, это была её привычка. Ежедневный ритуал. Она никогда не упускала возможности подобрать какую-нибудь консервную банку или упавшую отломившуюся ветку. Для её хозяйства годилось всё рукотворное и не очень. Её дом стоял в уединении возле оврага, недалеко от всё ещё струящегося болгарского фонтана на границе Красного села и города, и весь хворост в этой части города был давно уже ею собран. Матильде приходилось ходить всё дальше и дальше, поскольку зима была всё ближе и ближе.

Старожилы по-прежнему называли это место «Болгарщина» потому, что лет 150 назад оно было заселено болгарскими переселенцами, каким-то необыкновенным образом выманенными из Болгарии и явно получившими обещание от Венценосной обзавестись полями маны небесной и поэтому согласившимися переехать в уже нетурецкий Крым.
Понятное дело, унаследовавшие многие секреты средиземноморской культуры, эти люди, одетые во всё чёрное, улавливали каждую каплю воды из воздуха или из-под земли. Учитывая то, что в то время и климат был другой и огороды практически не поливались - город был затоплен родниковой водой, а все распадки, урочища, балки и овраги были населены ручьями и речушками, иногда настолько глубокими что, к примеру, ещё в 1975-м году в районе некоторого расширения Чурюк-Су при переезде на Пантелеймон, воды в ней было по колено и водилась рыба.

Пескари, карасики, а иногда и плотва были такого размера, что местные мальчишки ловили её на удочку. Взрослые, конечно, такой безделицей не занимались. Для этого у них были ставки, пруды и водохранилища, где они и добывали серьезные особи иногда по 5 кг весом.
Матильда, несмотря на совершенное знание французского языка, способностью добывать не обладала. Собирание, или точнее сказать, подбирание каких бы то ни было ценных объектов было для неё единственным занятием, которое сводилось к инстинктивному обеспечению своего приближающегося будущего, пирамидально состоящего из еды, воды и тепла.
Так она в своем розовом, с кое-где сохранившимися кружевами и сильно выцветшем платье и в белых носочках, пробивавшихся сквозь дырки изношенных туфель, появлялась в разных частях города. И люди видели её в двух проявлениях: либо она что-то несла или волочила, либо она стояла и с кем-то разговаривала, то самое несомое или волочимое, положив или поставив на землю.

Жители южной и западной частей города её хорошо знали. Слово «хорошо» не раскрывает самой сути повествования. То есть, видели её часто, а знали про неё мало и все, от мала до велика, завидев её с любого расстояния, ставили диагноз: «тронутая в голову». А при приближении к ней уже ожидали пережить небольшой спектакль или антрепризу. Матильда, несмотря на свой внешне выглядящий восьмидесятилетний возраст, обладала потрясающей наблюдательностью грибника, ловкостью мангуста и беглостью ума завскладом.
Попытки поздороваться с ней первым были заранее обречены на провал. Помимо всего она обладала ещё и удивительно хорошим зрением, и даже старокрымские детишки, у которых всегда существовала культура приветствия взрослых, будь-то в группе или поодиночке, всегда опаздывали с ним. Пока они набирали полной грудью воздух, чтобы затянуть свое привычное «Здрааастиии», Матильда, уже остановившись или замедлив шаг, их громко приветствовала.

Дальше звучало обычное «Куда путь держите или что нового в городе» и, как ни странно, обеим сторонам всегда было чем похвастаться. Радости жизни в небольшом поселении, или даже городе, было немного, но удивительным образом радость эта была постоянной и какой-то основательной, которую невозможно было свернуть никакими потрясениями в геополитике.
Во дворе у каждого жителя был колодец с хрустальной прохладной водой, в огороде клубнилась картошка, округлялись помидоры и вдоль забора колосилась кукуруза. Дом был свой и, конечно, безо всяких выплат банку, тем более, что и слова такого в те времена не использовали. Потребление электричества и газа обходилось жильцам примерно в 30 килограммовых буханок хлеба в месяц. Так что капиталистические и империалистические опасности в жизни, подстерегающие обитателей стран за океаном  старокрымчанам были неизвестны.

Их никто и никогда не мог выгнать из дому, лишить работы или отказать в медицинской помощи. Поэтому, фундаментальная основа жизни где-то до уровня ушей была незыблема и только в районе носа, глаз или макушки слегка возбуждалась налетевшим, откуда ни возьмись, ветром перемен или событий, родившихся из газеты «Кировец», и не дай Бог, «Правда».
Матильда обладала удивительным качеством и способностью вести разговоры. Она обязательно дослушивала собеседника до конца, даже если это был мальчик, который общался с ней предложениями из трёх слов, например: «На речке коровы» или «Я иду к бабушке». Из любого предложения в этом собеседовании Матильда всегда выбирала именно ей понравившееся слово, например «Я». И спрашивала очарованного мальчика:
- Как ты думаешь, шер ами, вот ты сказал «Я иду к бабушке». А кто такой этот «Я»?
Обычно мальчик или девочка недолго думали, потом гордо стучали себя в грудь и говорили: Я - это Петя, Вова, Вася, Лена, Маша, Оксана. Матильда же, мистически улыбнувшись, говорила:

- А ты знаешь, что в английском языке слово «Я» пишется с заглавной буквы?
Все дети возрастом до 12 лет после такого вопроса обычно надолго замолкали или говорили «Хорошего Вам дня!» и продолжали свой путь. Все остальные обитатели юго-западной части Старого Крыма старше 12 лет диалог с Матильдой воспринимали как диспут и возможность доказать свою, «правильную», точку зрения. Поэтому многие из них, полные уверенности в себе, парировали ей:
- Вообще-то, «Я» – это последняя буква в алфавите. Потому и пишется с маленькой буквы.
- Да, - отвечала Матильда, - наверное поэтому у людей нет крыльев.

Тут собеседник воочию убеждался, что слухи о том, что Матильда несомненно тронута в голову были явью и сворачивал собеседование из-за какого-то несознательного страха оказаться побеждённым. Выражение японских рыцарей: «Самураи отступают только вперёд» им было незнакомо. Но, раз оно существует в информационном поле нашей планеты, а карты таро и сегодня в большом почёте, то они его так или иначе подсознательно использовали. Поэтому, собеседник никогда не разворачивался и не уходил туда, откуда пришёл, а просто обходил Матильду со стороны речки или Агармыша и продолжал двигаться к своей ранее намеченной цели, базар то был, поликлиника или в добрые старые времена - городская баня.

Чем питалась Матильда - для всех оставалось совершеннейшей загадкой. Но, судя по её внешнему очень истощённому виду, напоминавшему поставленный на заднее колесо велосипед и в такой же мере согбенного, она серьёзно недоедала. Жители небольших поселений обладают удивительной особенностью жалеть убогих, и старокрымчане не были исключением. Поэтому делились с ней едой. Конечно, трёхлитровую банку помидоров или грушевого варенья ей никто не предлагал, и скорее всего только по одной причине - что она не смогла бы донести такую тяжесть до своего дома. Тем более, что в одной из её рук уже что-нибудь находилось. Жители старались давать ей что-то небольшое и очень энерго-обеспечивающее, например, пол-литровую банку засоленого сала или такую же самодельной тушенки. Никто и никогда её не спрашивал, хочет она или не хочет, ест или не ест. В семидесятых годах в Старом Крыму идея кошерного, халяльного, безбелкового, сыроедения, кето-диетного,  «после шести не ем» и другого привычного сегодня метода питания не воспринималась, как заслуживающая внимания тема для разговора. Они просто делились тем, что ели сами.

Все эти люди, неустанно строившие коммунизм под пристальным взором руководящей и направляющей силы, после 8 часов работы на одном из 20 предприятий небольшого города на 8000 человек, приходя домой ещё часа два возились в огороде или с домашними животными. Аппетит у всех был отменный. И, как говорил дед Гриша Склярук, «В Старом Крыму воздух съедобный», поэтому 90-летних стариков там больше, чем на острове Окинава.

Местные жители ели всё. Конечно, лягушки и жёлуди с салатом из медузы в их рационе отсутствовали, но это только потому, что это блюдо им никто и никогда не предлагал. Фраза, «ну давай-ка попробуем» была такой же привычной как и тост «чтобы и дальше не хуже» во время любого из застолий. Соответственно, вчера появившийся рецепт салата с авокадо, озвученный за столом приехавшей москвичкой, сегодня уже был достоянием города. Не зря Старый Крым считался перекрестком культур ещё тысячелетие назад.

Обзаведясь по дороге домой какой-нибудь сухой веткой и пол-литровый банкой айвового варенья, Матильда скромно тащилась к своей полуразвалившейся хате, в которой, по слухам и по сведениям местных мальчишек, ей иногда по дому помогавших, не было потолка. Глинобитные полы там были заглублены относительно окружавшей дом земли по-колено (таким образом болгарские поселенцы добивались сохранения прохлады в доме во времена июльско-августовской невыносимой жары, или тепла январскими ночными ударами мороза, принесёнными колючим ветром из степей).
Совершенно чётко осознавая, что люди две трети суток находятся вне помещения, работая на открытом воздухе, и дом им нужен только для того, чтобы безопасно провести ночь, Матильда всегда старалась успеть зайти в свою хату засветло.
В горах темнеет быстро и переход из «вне» во «внутрь» требует отработанного навыка. Редкие посетители сумеречного фонтана всегда замечали мерцающий свет в окнах. Это Матильда что-то делала по дому, переходя из комнаты в комнату с керосиновой лампой в руке. Надо заметить, что в те времена вся страна была уже давным-давно электрифицирована, но грузовик, развозивший керосин по окрестностям всё ещё будил городских жителей своим перезвоном. Раз в неделю по улицам Старого Крыма медленно двигался серозелёный пикап, водитель которого, высунув левую руку из окна, вяло шевелил колокольцем и грустный звон его торопил на перекресток целые группы полных женщин с пустыми бидонами.

Матильда всегда нуждалась в керосине, но выходить в скопление соседок стеснялась, понимая, что эта группа в праздничных платках и парадно-выходных байковых халатах начнут поблескивать золотыми зубами, над нею подтрунивая. Она дожидалась, когда очередь уменьшится до одного человека и поторапливалась за ограду. В этот самый момент водитель закрывал крышку на баке и садился за руль. Иногда машина трогалась с места быстрее обычного, и Матильда, не позволяя себе громко кричать, оставалась на пыльной дороге с пустым бидоном наедине. И тогда цель жизни для неё смещалась на семь дней вперёд.
А пока она продолжала осматривать городские призаборья. Одна рука её все ещё была свободна и бродить более под расскаленным августовским небом уже не было сил. Матильда приблизилась к лавочке, на которой уже сидела баба Маша. С рассвета наработавшись в огороде, она решила присеть в тени серебристых тополей. Помидоры были собраны, а банки висели на носике чайников, ожидая скорого наполнения и закрутки, и можно было целых пять минут посмотреть в никуда. В такой жаре даже мухи не решались летать. Внезапно её заинтересовала еле двигающаяся из никуда фигура в выцветшем платочке.

- Ты ли, Мотя? Да куда ж ты в такую жару поплелась-то? Что это такое раскудрявое волочёшь? Итак пыли вокруг, хоть продавай!
- Это карагач, шер ами, - сказала Матильда. - С турецкого кара агач переводится, как «черное дерево». Говорят, его даже пила с трудом берет, а расколоть топором почти невозможно.
Мария ничего не сказала, но Матильда и так поняла, что её в очередной раз пожалели. Дескать, возьмите, чего нам не жалко, всё равно его разрубить невозможно! И Матильда начала спасать неудобную заминку:
- Что ты, Муся, не переживай! Мне Серёжа на дворе печку сложил. Хоть он тот ещё пройдоха, но до чего изобретателен! Не зря твой внук с ним всё время спорит. Дружат они, как два тигра в одной клетке. Печку Серёжа сделал сквозную. Любой длины ветку могу засунуть. А вот брёвен, ты понимаешь, на моём дворе не встречается. Все в тайге остались!

- Да уж понимаю. Если только в твоём кошмарном сне появляются?! Скажу Маре, пусть хоть кубометр дров тебе подкинет. Мы на эту зиму уже запаслись.
- Премного благодарна. У меня там алыча вдоль забора уродила. Может придёшь, соберёшь себе на варенье? А то у меня от неё изжога. Как-то однажды в Сибири переела … - и она, закатив глаза, покачала головой.
- Может ты с моим внуком английским позанимаешься?
- А что родители, не будут против? Нам то уже - всё равно!
- Да не скажи, не скажи! И к нам вопросы всегда найдутся! Приходи завтра после обеда на лавочку. Там и позанимаетесь. Тем более, что я завтра котлеты буду делать.
- Ну спасибо, шер ами Муся. Приду. Надеюсь, он на речку не убежит?!
Она поправила жилистой рукой верёвку торбы, висевшей у неё сбоку и поволокла ветку карагача домой.
В это самое время, Быч и Чула сидели на борту болгарского фонтана, трогая скользкие зелёные водоросли, извивавшиеся в ледяной воде. Облизанные сотни раз пальцы после счастливых секунд поедания кукурузных хлопьев требовали помывки. Из-за ограды появилась Матильда и не дав опять набрать воздуха для приветствия, обратилась к мальчишкам:

- Я полагаю, с мороженым консенсус не состоялся? Как-то после него холодной воды не хочется! Или мнения по покупке разделились?
- Да, Вы правы! – ответил Быч. – Кукурузные хлопья победили.
- Большинство же всегда побеждает индивидуализм? – вставил Чула, с ужасом наблюдая наливающиеся кровью глаза Быча.
- Мальчики, помогите мне корягу в печку засунуть. Я её точно разломать не смогу. А я вам шоколадку дам!
Войдя в калитку, мальчишки прошли к печке, представлявшей собою две стенки довольно умело сложенных камней из речки принесённых, а сверху накрытой железной решёткой из кладбишенской ограды.

Коряга, приволочённая Матильдой, представляла собой неразрешимый ребус. Будучи сильно увеличенной копией штопора и три раза повёрнутая под углом, она явно не хотела лезть в печку.
- Ну, вы пока тут пространственную задачку порешайте, а я в хату за шоколадкой схожу, - сказала Матильда.
Она вошла в сумеречную прохладу дома, прошла босиком по глиняному полу к ящику в углу, ей заменявшего и сундук и тумбочку. Сняв сверху кружевную салфетку, открыла его и некоторое время перебирала какие-то бумаги. На одной она задержалась. На пожелтевшей вырезке из газеты чернело заглавие: «Советская учёная покоряет Францию!», а на фотографии, восхитительная блондинка, счастливо улыбаясь на фоне Эйфелевой башни, держала сноп пшеницы.
Матильда отложила вырезку, взяла из ящика шоколадку и направилась в яркий проём двери помогать мальчишкам бороться с карагачом.



Владимир Деркач-Деркаченко

Старый Крым, 2024

Спасибо за Ваш интерес, мои книги можно купить на интернет-платформах.