Атлантида Глава 21

В воздухе зазвучал Джузеппе Верди. «Травиата». Акт первый: «Застольная». Бравурный, игривый, слегка истеричный вальс. Он не звучал из динамиков. Он лился из них самих. Из близняшек. Из их гортанных щелей, когда они открывали рты, чтобы дышать.

Меня не привязывали верёвками. Верёвки — для тех, у кого есть кости, которые можно сломать, и суставы, которые можно вывернуть. Меня привязали тишиной. Густым, тяжёлым слоем немоты, залитым в уши.

Я мог дышать, но каждый вдох был похож на глоток холодного желе. Я сидел в том самом театральном кресле с алым бархатом, а передо мной, в луче света, была сцена. Пустая. Чёрная. Матовая.

Первый щелчок был похож на хруст переломанной спички где-то в основании черепа.

На сцене возник стол. Обыкновенный офисный стол, цвета уныния и ламината. На нём — гора бумаг, монитор с потухшим экраном, кружка с надписью «#ЛУЧШИЙСОТРУДНИК» с фирменным логотипом Бриджес. За столом сидела Ирис.

Но это была не Ирис. Это была карикатура на усталость, собранная по частям из старых корпоративных тренингов. На ней был потрёпанный кардиган цвета запёкшейся яичницы. Волосы, собранные в небрежный хвостик, несколько прядей прилипли к виску — симулированный пот от стресса. На лице — маска безразличия, нанесённая так искусно, что под глазами проступали настоящие, синюшные тени бессонницы.

Она была муравьём. Муравьём высшей пробы. Её пальцы, изящные и холодные, перебирали бумаги с механической, метрономной тоской.

Раз.

Пауза.

Раз.

Пауза.

Звук шуршащей бумаги врезался в весёлые трели «Травиаты», создавая жуткий, физический диссонанс. Бравурный вальс Верди и сухой, рвущийся шорох — будто сама реальность дала трещину, и из неё посыпалась серая пыль архивов.

Она что-то искала. Её взгляд — тот самый, «выработанный», что я видел у тысяч фигур в пустыне — скользил по накладным, отчётам, служебным запискам. И вот её палец (мизинец, с безупречным маникюром, который здесь выглядел диким анахронизмом) наткнулся на листок другого цвета. Не белого. Бирюзового.

Она замерла. Музыка Верди тоже сделала паузу, будто дирижёр задержал взмахи палочки.

Она медленно подняла листок. На нём сияли знакомые серебряные буквы: ATLANTIDA. И ниже: «Вы — наш победитель! Добро пожаловать домой».

Лицо муравья Ирис не выразило ничего. Ни радости, ни удивления. Только лёгкую, едва заметную искру в глазах — не надежды, а растерянности. Как у механизма, в алгоритм которого закралась неучтённая переменная. Она повертела листок, будто пыталась понять, с какой стороны к нему подступиться. Потом, с тем же автоматным безразличием, сунула его в папку.

Щелчок.

Сцена поглотила стол и муравья Ирис. На её месте возникла палата. Вернее, её симуляция: больничная койка с белыми простынями, прикроватная тумбочка с одним-единственным предметом — хрустальным стаканом для воды. В койке лежала Эрис.

И это была не Эрис. Это была смерть, игравшая в аристократа. На ней — шёлковый пижамный костюм цвета слоновой кости, на который легло несколько неуместных, слишком ярких пятен — синяков под глазами, желтизны на коже у висков.

Её черты, обычно безупречные, были искажены не болью, а усталостью от самого процесса умирания. Она не кашляла. Не стонала. Она просто смотрела в потолок чёрными, бездонными глазами, в которых плавился последний лёд власти. Она была владельцем «Бриджес». Основателем. Богом. Умирающим богом.

Тихо, беззвучно, из тени за койкой вышла Ирис. Теперь на ней был белый, идеально отутюженный халат. Стетоскоп на шее. Очки в тонкой оправе. В этой сцене она предстала передо мной в роли доктора. Её лицо выражало профессиональную, вежливую отстранённость.

— Время, — произнесла Эрис в лице основателя Бриджес. Её голос был тихим, сухим, как шелест пересохших листьев. В нём не было просьбы. Была констатация. — Его не осталось. Этот сосуд... протекает.

— Физический износ составляет девяносто семь процентов, — ответила Ирис-доктор. Её голос был клинически чистым, лишённым колебаний. — Системы отказывают каскадно. Регенеративные протоколы исчерпаны. Рекомендация — переход.

— Переход, — повторила Эрис, и её губы искривились в подобии улыбки. Улыбке древнего хищника, который видит, как утекает его сила. — В новый сосуд. Молодой. Здоровый. Совместимый. Где он?

Ирис-доктор сделала лёгкий, почти изящный жест рукой. В воздухе между ними всплыл голографический экран. На нём — данные. Графики активности мозга, психологические профили, физиологические показатели. Десятки, сотни лиц промелькнули на экране, сливаясь в один серый поток человеческого ресурса.

— Критерии, — сказала Ирис, и её голос приобрёл оттенок лектора. — Высокая адаптивность на фоне глубокой, фоновой неудовлетворённости. Развитая способность к долгосрочной монотонной деятельности при подавленном инстинкте самосохранения в социальном контексте. Ярко выраженный когнитивный диссонанс между интеллектуальным потенциалом и средой его применения. И — ключевое — устойчивая, неосознанная тоска по иному состоянию бытия. Не бунтарская. Апатичная. Идеальная почва для... пересадки.

Лица на экране замирали, отмеченные красными крестами. Не совместим. Не совместим. Не совместим.

— Таких мало, — прошептала Эрис — глава Бриджес, и в её шёпоте послышалось что-то вроде голода.

— Единицы, — кивнула Ирис. — Но они есть. Система мониторинга «Бриджес» отслеживает параметры в реальном времени. Корпоративная сеть — идеальная питательная среда для выявления аномалий. За тем, как они пялятся в экран, пока их сознание медленно отключается от тела. За тем, как они читают статьи о муравейниках... и узнают себя.

На экране наконец застыло одно-единственное лицо. Размытое, с уставшими глазами, с синевой под ними. Смотрящее куда-то мимо камеры, в никуда.

Моё лицо.

Фотография с пропуска.

Сотрудник Бриджес.

— Объект семь-дельта-три, — произнесла Ирис-доктор, и в её голосе впервые прозвучала тень чего-то, кроме констатации. Что-то вроде... удовлетворения коллекционера, нашедшего редкий экземпляр. — Показатели в пределах идеального диапазона. Фоновый стресс — стабильно высокий, без пиков, что говорит о глубокой интеграции страдания в картину мира. Мечтательность — нулевая. Вместо неё — перманентное, неосознанное ожидание внешнего разрешения на существование. Идеальный пустой сосуд. Практически стерильный.

Эрис в лице главы «Бриджес» медленно подняла голову с подушки. Её взгляд, острый, как скальпель, даже сквозь имитацию слабости, уставился на моё изображение.

— Он... не будет сопротивляться? — спросила она, и в её голосе не было страха. Было техническое уточнение.

Ирис, игравшая доктора позволила себе крошечную, холодную улыбку. Улыбку знатока.

— Его сопротивление — часть профиля. Оно предсказуемо. Оно входит в параметры совместимости. Он будет бунтовать ровно настолько, чтобы чувствовать себя живым, но никогда — чтобы по-настоящему сбежать. Его бунт — это форма запроса на более качественное обслуживание. Он идеален. Муравей, который мечтает не о свободе, а о более совершенном муравейнике.

Она сделала паузу, давая словам повиснуть в воздухе, смешаться с внезапно ворвавшимися ликующими трубами из «Травиаты».

— Он сам нажмет на кнопку участия, — добавила она, и в её тоне прозвучала лёгкая, почти отеческая гордость. — Добровольно. По своей воле. Мы просто... предоставим ему возможно сбежать. Идеальную ловушку.

Эрис в роли главы «Бриджес» откинулась на подушки. Её лицо расслабилось. В глазах, тех самых, чёрных и бездонных, вспыхнул холодный, немигающий огонёк. Огонёк принятого решения.

— Готовьте тело, — сказала она, и это был уже не шёпот, а тихий, безжалостный приказ. — Начинайте погружение. Пора... возвращаться домой, в новое физическое тело.

Щелчок.

Сцена погасла. 

Свет прожектора исчез, оставив в сетчатке выжженный негатив: моё собственное, искажённое лицо на экране, деловую маску, лицо Эрис в роли главы «Бриджес» и холодную, клинически точную улыбку Ирис-доктора.

Музыка Верди, дойдя до своего ослепительного, пьянящего финала, оборвалась на самой высокой ноте.

В наступившей тишине, густой и липкой, как кровь, я услышал лёгкий, едва уловимый звук. Сначала — сердцебиение.

Затем аплодисменты.

Они доносились из темноты за сценой. Неторопливые, ритмичные, одинокие. Хлопок. Пауза. Хлопок. Пауза.

И из чёрного бархата пустоты на авансцену вышли они. Снова просто близняшки. В своих шелковых халатах, испачканных за ужином. Их лица были чисты от грима, от масок. Они смотрели на меня и хлопали. Медленно. С наслаждением.

Ирис перестала хлопать первой. Она поднесла ладонь к губам и притворно зевнула.

— Ну что, мистер, — сказала она, и в её голосе не было ни капли тех персонажей, только скука и лёгкое раздражение. — Понравился наш спектакль? Мы очень старались для вас.

Эрис перестала хлопать, опустив руки. Её взгляд был плоским, как лезвие.

— Всё просто, правда? — спросила она, не ожидая ответа. — Никакой магии. Никакой тайны. Просто... логистика. Ты был на полке. Ты подходил по параметрам. Тебя достали. Ты и есть тот самый Утерянный Ангел, мистер. Не напиток. Инструмент. Пустая, красивая бутылочка, в которую кто-то очень старый и очень уставший собирается перелить своё древнее, уставшее вино.

Она сделала шаг вперёд, и луч света упал ей на лицо.

— И знаешь, что самое смешное? — её губы растянулись в улыбке, лишённой всего, кроме ледяного любопытства. — Ты до сих пор здесь только потому, что параметры совместимости требуют твоего добровольного, окончательного согласия. Даже после всего. Папочка — старомоден. Он верит в... эстетику выбора. Даже если этот выбор — между вечной жизнью в качестве такси и вечной смертью в качестве муравья.

Ирис кивнула, будто поддерживая сестру.

— Так что не грусти. Ты не жертва. Ты — победитель. Ты выиграл главный приз. Вечность. Просто... не совсем в том теле, на которое рассчитывал.

Они повернулись и, обнявшись за талии, стали медленно уходить в темноту, растворяясь в ней, как два призрака в дорогом, испачканном шёлке.

Их последние слова долетели до меня уже как шёпот из глубокого колодца:

— Спокойной ночи, мистер.

— Сладких снов... носитель.

Тишина, оставшаяся после них, была уже другого качества. Она не давила. Она звенела. Звенела правдой, которая оказалась банальнее и страшнее любого кошмара. Я не был избранным. Я был совместимой запчастью.

И где-то далеко, за стенами этого чёрного театра, за границами симуляции, в теле, которое я когда-то считал своим, возможно, уже начиналась процедура.

Приготовление сосуда.

Стерилизация.

Ожидание старого вина.

Ожидание новой жизни.

Или смерти.