Атлантида Глава 23

Тишину разорвала мелодия Эрика Сати — «Gnossienne No. 1». Медленная, гипнотическая, бесконечно повторяющаяся. Каждая нота — как капля холодной воды, падающая в бездонный колодец. Она не утешала. Она констатировала факт пустоты.

Время в Атлантиде больше не измерялось щелчками. Оно превратилось в густую, неподвижную смолу, в которой я застыл, как насекомое в янтаре.

Я сидел на холодном паркете, прислонившись к шелковой стене, в луже лунного света, и смотрел на тело. В подсознательной надежде, что сейчас последует щелчок и она оживёт.

Она лежала неподвижно. Прекрасный, холодный, законченный артефакт. Всё, что делало его «ей» — танец, голос, насмешка, жалость — утекло вместе с алой жидкостью, впитавшейся в белое платье и теперь черневшей, как запёкшаяся рана.

Осталась только форма. Безупречная форма, лишённая содержания.

Я не чувствовал ужаса. Не чувствовал триумфа. Не чувствовал ничего. Только пустоту. Такую же глубокую и холодную, как взгляд её стеклянных глаз, уставившихся в потолок.

Сати тихо перебирал клавиши. Его музыка была идеальным саундтреком для этого небытия. Она не развивалась. Она пульсировала. Одна и та же фраза, снова и снова, как заевшая пластинка в голове у покойника. Она вытесняла мысли, заменяя их ритмом.

Раз-два-три.

Пауза.

Раз-два-три.

Пауза.

Я закрыл глаза, но образ тела не исчез. Он горел на сетчатке — белое и чёрное, совершенство и распад. Я открыл их снова. И тогда я увидел.

Комнату.

Свою кабинку, в которой когда-то чувствовал себя в безопасности.

Монитор.

Он висел в воздухе, прямо передо мной, в двух метрах. Старый, матовый, с чуть выпуклым экраном. На нём — заставка. Синий экран с логотипом «Бриджес» и строкой для пароля. И в углу — курсор. Он мигал. Ровно, метрономно. Тук-тук-тук. В такт «Gnossienne» Сати.

Это было не галлюцинацией.

Это было спасением.

Я потянулся к нему. Нет, не так. Моё сознание устремилось в него. Словно всё моё существо, всё, что от меня осталось после ужаса, бега, смерти, сжалось в точку размером с этот мигающий прямоугольник света.

Здесь не было близняшек. Не было Исаака. Не было низин и вершин Атлантиды. Здесь был только я, монитор и работа. Предсказуемая, бессмысленная, безопасная работа.

Я почувствовал себя в кресле. Не в бархатном. В моём старом, офисном, с просевшей сеткой, скрипящем, если наклониться ровно на двенадцать градусов влево. Я почувствовал знакомую тяжесть в плечах, напряжение в спине от долгой неподвижности. Я услышал гул. Гул сотни компьютеров, десятка принтеров, люминесцентных ламп. Звук жизни системы. Звук моего муравейника. Звук безопасности.

Здесь было спокойно. Здесь не нужно было никуда бежать. Некого бояться. Просто сиди и следи за курсором. Он мигает — значит, система работает. Значит, ты жив. Значит, ты на своём месте.

Сати играл. Курсор мигал. Тело Ирис остывало на полу в трёх метрах от меня, но это уже не имело значения.

Это был сон. Кошмар, приснившийся за пятиминутным перерывом на кофе. Сейчас я проснусь. Раздастся сигнал корпоративного мессенджера. Придёт начальник в своём хитиновом пиджаке. И всё вернётся на круги своя. В привычный, уютный, предсказуемый ад.

Я уставился на курсор. Слился с ним. Стал им. Это мигание было моим пульсом. Моим дыханием. Единственным доказательством, что я ещё здесь, а не растворился в этой безупречной, убийственной пустоте.

Так прошли минуты. Или часы. Время внутри монитора текло по другим законам — циклично, бесцельно, безопасно.

Голос пришёл не из динамиков. Он исходил отовсюду. Тот самый, низкий, начищенный, без единой эмоциональной вибрации.

— Объект семь-дельта-три, — произнёс он. Это был не Исаак. Это был голос самой системы. Чистый, машинный баритон. — Фаза адаптации завершена. Сопротивление нейтрализовано. Триггер окончательного принятия активирован. Параметры совместимости подтверждены.

Я не оторвался от курсора. Он продолжал мигать. Тук-тук-тук.

— Вы готовы к отправке. Проследуйте к выходу.

Слово «выход» прозвучало как абсурд. Как матерная брань в храме. Какого выхода? Из монитора? Из кресла? Из этой единственной безопасной точки во всей вселенной? Зачем?

Но моё тело — то самое, физическое, предательское — уже двигалось. Оно поднялось с пола. Оставило курсор. Оставило холодное тело на паркете. Повело меня прочь из будуара, сквозь лабиринт аристократических гробниц, который теперь казался просто декорацией, картонными кулисами отыгранного спектакля.

Я не сопротивлялся. Пустота внутри была заполнена. В теле больше не оставалось места для воли.

Я вышел не через парадные двери. Через служебный выход — узкую, неприметную дверь в стене, обитой тёмным дубом. Она вывела меня не на идеальный пляж, а на посадочную площадку. Круглую, выложенную чёрным, отполированным камнем, с горящими по периметру синими огнями.

На площадке стоял джет. Тот самый, бесшумный хищник из углеродного волокна и хрома.

А рядом с ним, куря тонкую сигару, стоял мужчина в сером костюме. Тот самый, что встречал меня в стерильном зале «Бриджес» перед первым погружением. Лицо без возраста, без характера, чистая функция. Он был пилотом.

И, прислонившись к борту, вальяжно, с невозмутимостью человека, ожидающего свой лимузин, стоял Исаак.

Он был преображён. Ни твида, ни смокинга. На нём был лётный комбинезон из тончайшей матовой кожи цвета мокрого асфальта, под которым угадывалась идеальная посадка на его вечную, аристократическую фигуру. Поверх — длинное пальто из ткани, похожей на жидкий графит, с подкладкой алого шёлка, мелькавшей при движении. На шее — не галстук, а тонкий шёлковый шарф. Он смотрел на меня, и в его глазах не было ни гнева, ни разочарования. Чувствовалось ожидание. Как у мастера, который наконец-то получил в руки отполированный до блеска, готовый инструмент.

— Мистер, — сказал он, и его голос был тёплым, почти дружеским. Он сделал лёгкий жест в сторону открытого люка. — Прошу, поторапливайтесь. Мы опаздываем.

Я молча прошёл мимо него. Запах его кожи, дорогого табака и чего-то металлического, холодного ударил мне в ноздри. Я ступил на трап. Металл отозвался под ногами глухим, настоящим стуком.

Человек в сером костюме, не глядя на нас, бросил сигару, растёр её ботинком об идеальный камень и последовал за мной, заняв место у штурвала.

Исаак сел напротив меня в салоне, откинулся на кожаном кресле и взглянул в иллюминатор. Его профиль в холодном свете приборной панели казался вырезанным из тёмного льда.

Джет взревел. Настоящим, рвущим барабанные перепонки рёвом реактивных двигателей. Не симуляцией. Материальной мощью. Он дрогнул и плавно оторвался от площадки.

Я смотрел в окно. Внизу проплывали террасы отеля, безупречные газоны, пустынные аллеи. Всё то, что было моей тюрьмой и соблазном. И тогда я увидел их.

Висячие сады.

Они не сияли утренним солнцем. Они пылали. Огромные, ярусами уходящие в небо, они были объяты пламенем. Но это был не огонь хаоса — это было торжественное, холодное сияние, лизавшее листья и стволы языками цвета электрической дуги. Оно не пожирало, а преображало, не оставляя пепла, только обугленные, хрустально-хрупкие силуэты, светящиеся изнутри багровым жаром. Они горели, как гигантские факелы прощания, как очистительный костёр, в котором трещали и сворачивались в труху последние остатки иллюзии. Иллюзии об Атлантиде.

— Прекрасный вид, не правда ли? — сказал Исаак, не отрывая взгляда от пылающих садов. — Символичный. Старое должно уступить место новому. Декорации — смыслу. Атлантида для гостей закончилась, мистер. Начинается Атлантида для хозяина.

Джет сделал вираж, и горящие сады скрылись из вида, сменившись чёрным, беззвёздным небом, прошитым молниями далёких, невидимых бурь.

За окном, в кромешной тьме, начало проступать гигантское, пульсирующее синим светом строение. Оно было похоже на кристалл, на нервный узел, на трон. Сердце Атлантиды. И мы неслись прямо к нему, оставляя позади догорающие сады, пустые коридоры и холодное тело на паркете, под тихие, бесконечно повторяющиеся ноты Эрика Сати, которые теперь звучали как погребальный марш по всему, чему я когда-либо верил.

Исаак повернулся ко мне. Его лицо в полумраке салона было серьёзным, почти торжественным.

— А теперь, — произнёс он, и каждый его звук был отчеканен из чистого, беспримесного смысла, — если вы готовы… пора получить ответы на все ваши вопросы. Добро пожаловать в сердцевину, мистер.

Добро пожаловать домой.