Атлантида Глава 29

Протянутая рука Исаака висела в воздухе. Не как угроза. Как дар. Как ключ от клетки, которая оказалась троном. Вибрирующая, чистая нота фортепиано растворилась, оставив после себя гулкое, священное молчание Сердца. Свет витражей полз по его ладони, окрашивая кожу в синеву и пурпур.

Я смотрел на эту руку. На руку первого пассажира ковчега. На руку куратора. На руку бога, предлагающего апостольство.

И внутри, в том месте, где должно было биться сердце, разорвалась тишина.

Это не было решением. Не было мыслью. Это был рефлекс. Древний, животный, выдолбленный в самом фундаменте того, что они называли «симуляцией».

Я отшвырнул его руку.

Не оттолкнул. Отшвырнул. Резким, рубящим движением, как отбрасывают горячее железо. Его пальцы дрогнули, отлетели в сторону. На его лице не появилось ни удивления, ни гнева. Только лёгкое, профессиональное сожаление, как у хирурга, увидевшего, что пациент дернулся в самый неподходящий момент.

— Нет, — сказал я. Голос был тихим, но он разрезал тишину Сердца, как стеклорез. — Нет.

Исаак медленно опустил руку.

— «Нет» — это тоже выбор, мистер. Но давайте уточним. Чему именно «нет»?

— Всему! — крик вырвался из меня, грубый, рваный, неотредактированный. Он эхом отозвался в цилиндрическом зале, и мамонты на экране-стене, казалось, на секунду замедлили шаг. — Этой... красоте! Этой вечности! Этой... совершенной пустоте! Если я не настоящий... Если всё, что я чувствовал — боль, усталость, страх, эту... эту ярость... если всё это был код, предсказанный алгоритм, то какая разница?! Какая разница между этим раем и тем адом?! Там я был функцией! Здесь я стану... Декорацией на троне!

Я сделал шаг вперёд, наступая на цветные блики на чёрном стекле.

— Вы говорите — спасти их? От физического мира? От боли? А что вы дадите взамен?! Этот бесконечный, вылизаннный до блеска сон?! Где нельзя по-настоящему порезаться? Где нельзя сломать кость от ярости? Где даже смерть — часть спектакля?! Здесь нет жизни! Её никогда и не будет! Потому что жизнь — это грязь! Это риск! Это возможность всё потерять! А здесь... здесь нельзя ничего потерять! Здесь можно только бесконечно, идеально скользить по накатанной колее!

Исаак вздохнул. Это был усталый, глубокий вздох.

— Вы описываете хаос, мистер. Болезнь. Случайную мутацию, которую эволюция давно должна была отсеять. Боль — это сбой системы. Страх — ошибка восприятия. Смерть — технический дефект передачи данных под названием «геном». Мы не лишаем жизни. Мы лечим её от врождённых патологий.

— А я хочу свои патологии! — заорал я, и голос сорвался на визг. — Я хочу свою грязь! Свою случайность! Я хочу быть НАСТОЯЩИМ, даже если это значит быть никем! Даже если это значит быть ошибкой в чьём-то коде! Лучше быть глюком в реальности, чем идеальной картинкой в симуляции!

И тогда я перестал говорить. Слова кончились. Осталось только мясо. Мясо и импульс.

Я развернулся и ударил кулаком в ближайшую абстрактную скульптуру из чёрного базальта.

Боль. Резкая, яркая, восхитительно настоящая. Кости в костяшках хрустнули. По скульптуре поползла паутина трещин. Она была тяжёлой, монолитной, но под ударом она сдвинулась, её идеальный, отполированный край впился мне в ладонь, оставив рваную, сочащуюся цифровой кровью рану.

Я не остановился. Я схватил её обеими руками. Мускулы, эти идеально смоделированные пучки волокон, напряглись. Я рычал. Нечеловеческим, хриплым рыком существа, вырвавшегося из самой глубокой клетки. Скульптура оторвалась от пола. Я швырнул её в стену-экран.

Удар был оглушительным. Звук треснувшего стекла, искрящихся проводов, шипящего разряда. Изображение мамонтов поплыло, исказилось, погасло. На его месте осталась чёрная дыра, из которой сыпались осколки и лились потоки статичного белого шума.

— Мистер, остановитесь, — голос Исаака звучал за моей спиной ровно, но в нём впервые появилось напряжение. Не страх. Нетерпение. — Это не имеет смысла. Вы ничего не измените.

— МНЕ ВСЕ РАВНО! — завопил я, хватая со столика хрустальный бокал и швыряя его в следующую скульптуру. Бокал рассыпался на тысячу бриллиантовых осколков. — ВЫ САМИ ДАЛИ МНЕ ЭТО ПРАВО! ВЫ СДЕЛАЛИ МЕНЯ ТАКИМ!

Ударом моей ноги был выбит столик из окаменевшего дерева. Он перевернулся с глухим стуком. Колба с остатками «Утерянного Ангела» упала и разбилась, и воздух мгновенно наполнился густым, пьянящим ароматом, смешанным с запахом озона от разбитого экрана.

Близняшки отступили назад, в тень. Их лица были спокойны, но глаза, эти огромные, тёмные глаза, следили за мной с холодным, клиническим интересом. Как за интересным химическим процессом.

Исаак не двигался. Он стоял посреди начинающегося разрушения, в своём безупречном костюме, и смотрел.

— Вы не первый, — сказал он, и его голос пробился сквозь грохот. — Были и другие. Те, кто не смог пройти путь до конца. Те, кто не удостоился предложения. Вы даже не представляете от чего отказываетесь.

Я схватил одно из растений с металлическими листьями и вырвал его из кашпо. Корни, белые и жилистые, повисли в воздухе. Я швырнул его в витражный купол.

— А ЧТО ЗА НИМИ?! — кричал я, задыхаясь, чувствуя, как цифровой пот стекает по вискам. — СКАЖИ! ЧТО ТАМ?!

— Ничего, — просто ответил Исаак. — Абсолютная, вычислительная пустота. Фоновая матрица. Холод. Тишина. Ноль. Вы хотите увидеть ноль? Он не утешит.

Я обернулся, чтобы найти следующую цель. Моё дыхание было хриплым свистом в тишине, нарушаемой лишь шипением разбитого экрана. Я посмотрел на Исаака, на его невозмутимое лицо, и последняя, тончайшая нить внутри меня — нить, на которой держалось хоть какое-то подобие разума, — лопнула.

Я бросился на него.

Не чтобы ударить. Чтобы свалить, сломать, вгрызться зубами в эту безупречную, вечную плоть, доказать, что и она может хрустнуть.

Я не долетел.

Мои ноги ушли из-под меня. Просто перестали существовать. Я рухнул на чёрное стекло грудью. Удар вышиб воздух. Я лежал, судорожно ловя ртом густой, ароматный воздух, и смотрел вверх.

На Исаака. Он стоял надо мной, и его лицо, наконец, выражало что-то понятное. Грусть. Бесконечную, усталую грусть.

— Я же говорил, — прошептал он. — Это не имеет смысла.

И тогда я увидел. Увидел краем глаза.

Разбитая скульптура стояла на своём месте. Целая. Без трещин. Выбитый экран сиял первозданной картинкой — теперь на нём плыли облака над висячими садами. Осколки хрусталя исчезли. Столик стоял ровно, на нём дымилась новая колба. Растение с металлическими листьями росло в своём кашпо, его корни уходили в чёрный субстрат.

Всё было на своих местах.

Безупречно.

Идеально.

Как будто ничего и не было.

Я закатил голову и засмеялся. Хриплым, надрывным, истеричным смехом, который быстро перешёл в сухой, беззвучный стон. Слез не было. В этом теле, в этой симуляции, слёз, видимо, не предусмотрели. Была только пустота. Пустота и осознание полного, абсолютного, унизительного бессилия.

И тогда из динамиков, из самого воздуха, полилась музыка.

Эрик Сати. «Gymnop;die No. 1».

Тихая, простая, бесконечно одинокая мелодия. Она вплыла в зал мягко, как печаль, которая всегда была здесь, просто ждала своего часа. Каждая нота была каплей холодной воды, падающей на раскалённый металл души. Она не утешала. Она констатировала. Констатировала крах. Констатировала конец.

Я закрыл лицо руками. Ладони были гладкими. Рана исчезла. Боль ушла. Осталась только музыка и голоса, доносящиеся сквозь неё, будто из другого конца бесконечного коридора.

— …похоже, на этом всё, — сказала Ирис. Её голос был тихим, с лёгкой, искренней дрожью разочарования. — Я так надеялась... что именно он. Он стал таким... живым. Даже эта его ярость.

— Надежда — неэффективный параметр, сестра, — ответил голос Эрис. Сухой, без эмоций. — Система дала сбой прогнозирования. — Пауза. — Папочке придётся снова искать.

Голос Исаака, низкий и умиротворённый, наложился на печальную мелодию Сати:

— Атлантида найдёт того, кто нужен. Она бесконечна. У неё есть вечность на поиски. Ковчег должен быть возглавлен тем, кто не просто примет спасение, но и поймёт его необходимость. Кто увидит не тюрьму, а освобождение. Не пустоту, а чистый холст. Атлантида продолжит поиски. И следующий кандидат скоро вступит на свой круг.

Музыка Сати приближалась к концу. Последние, замирающие аккорды висели в воздухе, словно не решаясь исчезнуть.

Я лежал, прижав ладони к лицу, и слушал. Слушал, как они говорят обо мне, как о закрытом деле. О неудачном эксперименте. О сломанной игрушке, которую нужно убрать с глаз долой, чтобы она не портила безупречный интерьер вечности.

Как я могу так страдать, — пронеслась мысль, острая и чужая, — если меня не существует? Если это всё — алгоритм? Откуда эта боль? Откуда это отчаяние?

Последняя нота отзвучала. Наступила тишина. Не гулкая тишина Сердца. Абсолютная, белая тишина.

Я не открывал глаз. Я боялся, что увижу снова их — Исаака, близняшек, этот проклятый, прекрасный зал. Я не хотел этого видеть. Я хотел, чтобы всё закончилось.

И система, как всегда идеальный обслуживающий персонал, исполнила моё желание.

За веками я почувствовал не свет, а его отсутствие. Белый, ровный, безграничный экран, налитый прямо в глазницы.

Ни мысли. Ни звука. Ни ощущения тела.

Только белый шум небытия.

А где-то далеко, за пределами этого белого, в мире, который был то ли реальным, то ли ещё одной, более сложной симуляцией, величественно сияли семь концентрических кругов Атлантиды. Они ждали. В их распоряжении была целая вечность.

Щелчок.