О прототипах свиты Воланда альбигойский след 10

                Продолжение


      Авторская позиция – это позиция Воланда. Она утверждается в споре о свете и тенях с Левием Матвеем.
      Это -  с одной стороны. Но в романе есть и «с другой стороны»
      Как я уже говорила, одновременное появление в тексте эпизода с упомянутым спором и указания на то, что «тёмно-фиолетовый рыцарь» неудачно скаламбурил, «разговаривая о свете и тьме», не может быть случайностью.  Здесь определённо есть смысловая связь.
      И Левий, и рыцарь ошибаются. Но Левий ошибается с христианской точки зрения (с точки зрения «света»), а вот рыцарь – с гностически-еретической.
       Левий отрицает право на существование «ведомства»  Воланда в земном мире.  Рыцарь же,  наоборот, признаёт за Дьяволом власть в земном мире. Если он – гностик.  А тот  факт, что он «разговаривал о свете и тьме», выдаёт в нём именно гностика.
       Такого рода «разговоры» – общее место средевековой поэзии трубадуров-альбигойцев. И хотя Воланд испытывает презрение к Левию, наказывает он всё-таки рыцаря:  его ошибка имеет принципиальный характер, она непростительна и может быть только искуплена наказанием.               
      Конкретизация вины рыцаря отсылает читателя к спору Воланда с Левием как особо значимому в смысловом отношении, делает более выпуклым этот эпизод, как бы оттеняя его (тоже каламбур получился – «оттеняя тезис о необходимости теней»).            
      Но столь же верно и обратное: до появления эпизода со спором о свете и тенях уточнение, в чём именно состояла вина рыцаря, не имело смысла.
      Видно, что Михаилу Афанасьевичу хотелось ввести в роман идею о  наказании рыцаря за неудачную шутку (как объяснение фиглярства Коровьева-Фагота), но при этом он понимал, что эта идея «провисала в воздухе», не имея достаточной опоры в предыдущем тексте. Может быть поэтому, он попытался даже  отказаться от неё, убрав из текста всякое упоминание о шутке. Поэтому трудно сказать, что было для писателя первичным при переработке текста, - «диспут» между Воландом и Левием сам по себе (что предполагало переформулирование проблемы света и тьмы как проблемы света и теней)  или всё-таки стремление провести мысль о наказании рыцаря. Однако связанность, взаимозависимость этих двух «новаций» в романном тексте является несомненной по любому.    
      Нельзя не заметить и ещё одного обстоятельства. Упоминание о неудачной шутке или «не совсем хорошем» каламбуре воспринимается как указание на какого-то конкретного человека, скрывающегося за образом «тёмно-фиолетового рыцаря».  И писатель не мог не отдавать себе в этом отчёта.
     Уважаемая Яновская всячески отрицала возможность того, что у «темно-фиолетового рыцаря» есть реальный прототип, считая, что каламбур намеревался сочинить сам Булгаков, но так почему-то и не сочинил.
     В пылу полемики с Галинской и с «фантазиями на альбигойские темы» исследовательница вообще отрицала наличие альбигойского (рыцарски-трубадурного) следа в романе «Мастер и Маргарита». Под тем предлогом, что никаких свидетельств интереса Булгакова к поэзии трубадуров не обнаружено.
     Это не очень убедительный  аргумент, коль скоро речь идёт о писателе, выросшем в семье профессионального историка - специалиста по истории западноевропейских, средневековых ересей, каковым был Афанасий Иванович Булгаков. 
     К тому же может случиться так, что Булгакову и не было нужды быть особо осведомлённым в средневековой поэзии для того, чтобы сделать своего рыцаря носителем «альбигойского» (гностически-манихейского) «уклона». Учитывая идейно-философскую атмосферу Серебряного века, достаточно было знакомства с современной ему поэзией в самых известных её образцах.   
     Игнорируя это соображение, Яновская выводила образ «тёмно-фиолетового рыцаря» из «Фиолетового всадника» - гонца к Воланду от Иешуа в ранней редакции романа, а прообраз самого «Фиолетового всадника», в свою очередь, видела в «Шестикрылом Серафиме» с картины Михаила Врубеля.

                Продолжение следует.