Рассказы пожилого Пушкина-13

Император Александр

(Это – завершающий рассказ, в котором мы видим, что он написан Пушкиным и никем иным, настолько удивительно знание автором русской действительности и истории. Интересен подробный рассказ о восстании декабристов, но его проще прочесть в путевом очерке Дюма. Все, что Дюма написал на тему России, связано с мыслями или мечтами Пушкина.
Дюма в очерке «Путевые впечатления о России» приводит письмо 19-летнего великого князя Александра, в котором тот высказывает мнение о придворных и о своем нежелании их видеть; его идеал – спокойствие: «Я всякий раз страдаю, когда должен являться на придворную сцену, и кровь портится во мне при виде низостей, совершаемых на каждом шагу для получения внешних отличий» - искренние строки из письма к человеку, которого он считает своим другом.
Пройдут годы, Александр создаст Лицей для одаренных дворян, в который попадет Пушкин. Именно Пушкин станет для Александра маленькой занозой, которую нужно ликвидировать, но многочисленные советчики настаивали на лечении. Пушкин ненавидел Александра и его детей так же, как любил его жену, императрицу. Император уйдет из светской жизни, превратившись в старца Федора Кузьмича, став примером для Пушкина, а императрица превратится в монахиню Веру-молчальницу. Об этом Пушкин, как и весь народ,  не будет знать, посещая могилу императрицы в Белеве – по пути на Кавказ в 1829 году.
Пушкин считал императора Александра равным себе с юношеских лет – мол, Рюриковичи древнее Романовых - поэтому проказы его и высказывания переходили границы дозволенного. В отличие от отца Павла, возможно, учитывая его сумасбродство, император Александр щадил своих подчиненных дворян. Речь о дворянстве. Крепостные крестьяне были рабами, это было окончательно утверждено Петром Первым, изменить росчерком пера крепостной строй было невозможно. При попустительстве Александра расплодились тайные общества, о которых он знал, но решительных мер не принимал. Все дело – в характере, который он сам описал в письме. Поэтому он решил удалиться в скит.
Но Дюма об этом, разумеется, не говорит. Однако, помня выходки молодого Пушкина, он, в качестве реабилитации, рассказывает подробно историю императора Александра).


Он был не бронзовой статуей на гранитном пьедестале, а человеком со всеми слабостями, но также и со всеми добродетелями, присущими человеческой природе.
Прошедший под руководством полковника Лагарпа философскую школу, ставший свидетелем мрачных безумств своего отца и устрашенный историческими примерами, которые были у него перед глазами, он, как Нерва, предпочел бы не быть рожденным для трона и трепетал, видя приближение минуты, когда ему придется на него взойти.
Вот что писал он 13 мая 1796 года Виктору Кочубею, русскому послу в Константинополе. Правда, в это время была жива еще Екатерина; правда и то, что его отец должен был предшествовать ему на престоле; но вспомните слухи о том, что он будет царствовать раньше отца. Вы ведь не забыли о двух завещаниях и о том, как князь Безбородко сделал себе карьеру. Но не в этом дело: перед вами письмо Александра. Ему было в то время всего девятнадцать лет.
Письмо написано по-французски.

"Это письмо, дорогой друг, передаст Вам г-н Жаррек, о котором я говорил в одном из моих предыдущих писем, так что я могу свободно побеседовать с Вами о многом.
Знаете, друг мой, право же, нехорошо, что Вы ничего не сообщаете о себе. Так, я недавно узнал, что Вы испросили отставки, чтобы совершить путешествие по Италии, а оттуда на некоторое время поехать в Англию. Но почему же Вы ничего не говорите мне об этом? Я начинаю думать, будто Вы сомневаетесь в моих дружеских чувствах или же у Вас нет ко мне полного доверия, хотя, осмелюсь сказать, оно в самом деле заслужено той беспредельной дружбой, какую я к Вам питаю. Поэтому заклинаю Вас, сообщайте обо всем, что Вас касается, и верьте — ничто не может доставить мне большее удовольствие. К тому же, признаюсь, я очень рад, что Вы покидаете пост, который доставляет Вам лишь одни неприятности, не принося взамен никакого удовлетворения.

Господин Жаррек — очень милый молодой человек; он провел здесь некоторое время и сейчас едет в Крым, а оттуда морем отправляется в Константинополь. Счастливчик, он получит возможность повидаться с Вами — я завидую ему и его судьбе, тем более, что совершенно недоволен своей. Я очень рад, что разговор об этом зашел сам собою, иначе я затруднился бы его начать. Да, друг мой, повторяю: мое положение меня вовсе не удовлетворяет. Оно слишком блистательно для моего характера, которому нравится исключительно тишина и спокойствие. Придворная жизнь не для меня создана. Я всякий раз страдаю, когда должен являться на придворную сцену, и кровь портится во мне при виде низостей, совершаемых на каждом шагу для получения внешних отличий, не стоящих в моих глазах медного гроша. Я чувствую себя несчастным в обществе таких людей, которых не желал бы иметь у себя и лакеями, а между тем они занимают здесь высшие места, как, например, кн. 3***, П***, кн. Б***, оба гр. С***, М*** и множество других, которых не стоит даже называть и которые, будучи надменны с низшими, пресмыкаются перед тем, кого боятся.

Одним словом, мой любимый друг, я сознаю, что рожден не для того сана, который ношу теперь, и еще менее для предназначенного мне в будущем, от которого я дал себе клятву отказаться тем или другим способом.
Вот, дорогой друг, важная тайна, которую я уже давно хотел передать Вам; считаю излишним просить Вас не сообщать о ней никому, потому что Вы сами понимаете, что это нечто такое, за что я мог бы дорого поплатиться. Я просил г-на Жаррека, чтобы в том случае, если он не сможет лично вручить Вам письмо, он не передавал его через третьи руки, а сжег.
Я долго обдумывал и взвешивал такой образ действий, ибо надо Вам сказать, что этот замысел появился у меня еще до нашего знакомства, и я не медлил с принятием решения.

Наши дела находятся в невообразимом беспорядке: грабят со всех сторон, все департаменты управляются дурно — порядок, кажется, изгнан отовсюду, а империя стремится лишь к расширению своих владений.
Так возможно ли одному человеку править ею, да еще исправлять укоренившиеся в ней злоупотребления; это выше сил не только человека, одаренного, подобно мне, обыкновенными способностями, но даже и гения. Я всегда придерживался правила, что лучше совсем не браться за дело, чем исполнять его дурно.
Исходя из этого правила, я и принял решение, о котором сказал Вам выше. Мой план состоит в том, чтобы по отречении от этого трудного поприща — я не могу еще определенно назначить срок сего отречения — поселиться с женой на берегах Рейна, где буду жить спокойно частным человеком, полагая мое счастье в обществе друзей и изучении природы.

Вы посмеетесь надо мной, Вы скажете, что замысел этот неосуществим; что ж, воля Ваша, но подождите, пока все не свершится, а вот тогда и судите.
Я знаю, что Вы будете порицать меня, но мне невозможно поступить иначе, ибо мое первое правило — спокойная совесть, а она не сможет оставаться в покое, если я примусь за дело, которое превыше моих сил.
Вот, мой друг, о чем мне не терпелось рассказать Вам.
Теперь, когда это сделано, мне остается лишь заверить Вас, что, в каком бы состоянии я ни оказался — в счастии или в несчастий, в благополучии или в нужде, — ваша дружба будет для меня одним из главных утешений, а моя прервется лишь вместе с моей жизнью.

Прощайте, мой дорогой и истинный друг; самое счастливое, что могло бы ожидать меня в будущем, это встреча с Вами.
Жена моя желает Вам всего наилучшего; она придерживается совершенно одних мыслей со мной.
АЛЕКСАНДР. 10 мая 1796 года"

Это письмо, как Александр и сам сказал, было написано не гением, но оно исходило от честного сердца, а главное, от человека, целиком проникнутого философскими идеями XVIII века.
Характерная особенность той эпохи состояла в том, что философы были честолюбивыми, как императоры, а императоры скромными — не скажу, как философы, но какими следовало бы быть философам.
Если в письме, с которым мы вас только что ознакомили, дорогие читатели, Александр, в самом деле, поверял свое сердце сердцу князя Кочубея, то вы можете понять, чего стоило цесаревичу наследовать престол отца, убитого прямо над его головой: он слышал его крики и через потолок ощущал, так сказать, его последние содрогания.
И все же он остался на троне. Было ли это самопожертвованием во имя своего народа? Или же власть так притягательна, что, когда чаша поднесена к устам, надо испить ее до конца, пусть даже по краям ее горечь, а на дне — осадок?

Как мы видели, девятнадцатилетний цесаревич в своем письме говорит, что жена разделяет его склонность к уединенной жизни. Если бы их замысел осуществился, это было бы большим счастьем для бедняжки-императрицы, ибо свадебный венец, едва увяв на ее голове, превратился для нее в венец терновый. Императрица поблекла и стала постылой женой уже в том возрасте, когда женщина считается еще молодой, а император, напротив, долго оставался красивым мужчиной и вечно неверным супругом.
Впрочем, как все чувственные люди, Александр был по природе добр, и терпеть не мог наказывать. Мы видели, как юный Пушкин бросил ему под ноги свою оду "Вольность", то есть самое страшное оскорбление, какое можно было нанести одновременно величию трона и сыновней любви, и видели, что все наказание поэта ограничилось высылкой из Санкт-Петербурга под надзор отца.

Правда, царю Александру надо было заслужить прощение всей этой молодежи за то, что он принял трон вопреки своему письму к князю Кочубею.
Мы увидим позже, какие страшные последствия имело это письмо, вырвавшееся из-под пера юного философа.
А пока проследим за Александром, но не в политике — история запечатлела, чем была обязана ему Франция в 1814 году, — а в его частной жизни.
Несколько забавных историй дадут ясное представление о человеке. Труднее было бы дать столь же ясное представление об императоре.
Наполеон называл его самым красивым и самым хитрым из греков.

В Александре было столько же простоты, сколько в его отце Павле заносчивости; он часто прогуливался пешком и, вместо того чтобы заставлять женщин при встрече выскакивать из кареты и посреди улицы делать перед ним реверанс, с трудом позволял, чтобы ему оказывали знаки почтения, полагающиеся обыкновенному генералу.
Как-то раз, во время одной из таких пеших прогулок, Александр, видя, что собирается дождь, взял на стоянке дрожки и велел ехать к императорскому дворцу.
— Подожди здесь, — сказал он извозчику, выйдя из экипажа, — я сейчас пришлю тебе плату за проезд.
— Ага! — сказал извозчик. — Вот еще один!
— Что значит еще один?
— А то, что со мной расплачиваются на месте.
— Отчего же?
— Э, я прекрасно знаю, что говорю.
— Ну и что же ты говоришь?
— А то, что каждый раз, когда я подвозил кого-нибудь к дому с двумя выходами и позволял седоку сойти, не расплатившись со мной, я мог сказать прости-прощай моему двугривенному.
— Как, даже если это был императорский дворец?
— Да главным образом здесь все это и проделывают. У знатных господ очень плохо с памятью.

— Тебе следовало пожаловаться, — сказал император, забавляясь разговором, — и потребовать задержать жуликов.
— Задержать жуликов?.. Хорошо, если жулик — из наших. Нас-то известно за что хватать (и он показал на свою бороду). А с вами, господами, у кого подбородки бритые, такое невозможно! Так что, ваше превосходительство, пошарьте получше у себя в карманах или уж скажите сразу, что мне ждать нечего.
— Послушай, — сказал ему император, — вот тебе моя шинель, она стоит твоего двугривенного, хотя ни новой, ни красивой ее не назовешь. Отдашь его тому, кто вынесет тебе деньги.
— Ну что ж, в добрый час, — сказал извозчик, — рассуждаете вы толково.
Через десять минут лакей принес извозчику сторублевую ассигнацию от императора и забрал шинель.
Император заплатил за себя и за тех, кто приезжал к нему во дворец.

Бедный кучер чуть не умер со страху, вспоминая о том, что он наговорил. Но это лишь усилило его признательность. Сторублевка, помещенная в золоченую рамку, была повешена в угол к иконам, а когда происходил обмен ассигнаций на серебряные рубли, извозчик предпочел потерять сто рублей, чем отнести купюру в Казначейство.
И сегодня еще внук извозчика показывает сторублевку, присланную его деду императором Александром. Вероятно, это единственная сторублевая ассигнация, оставшаяся во всей империи.
Император Александр не только не высаживал дам из карет и не заставлял их, как его отец Павел, делать ему реверансы, стоя в грязи, но и всегда вел себя с ними по-рыцарски.

Однажды он обедал у княгини Белосельской-Белозерской, которая отвела ему почетное место во главе стола. Но неизменно галантный император, подав даме руку и проводив ее в обеденную залу, не принял оказанной ему чести и сказал:
— Садитесь, княгиня, это ваше место.
— Оно, в самом деле, было бы моим, — отвечала княгиня, — если бы книга о древности дворянства не была сожжена.
— Это правда, — ответил Александр, — однако вы — ветвь, а мы — ствол.
И в самом деле, князья Белосельские-Белозерские, происходящие от ветви дома Рюриковичей, княжившей в Белозерске, на четыреста, а то и на пятьсот лет древнее, чем Романовы.

Как-то раз Александр, совершавший одну из своих прогулок в духе Генриха IV, встретил на Адмиралтейском бульваре морского офицера, который, как ему показалось, был страшно пьян.
Император остановился, чтобы рассмотреть его.
Офицер, как ни крепко он был под хмелем, все же узнал его величество Александра I и, вдвойне возбужденный вином и присутствием императора, стал еще сильнее выписывать зигзаги, но никак не мог его миновать.
— Черт побери, что это вы делаете, капитан?! — спросил его Александр.
Капитан остановился и почтительно поднес руку к козырьку.
— Государь, — сказал он, — я лавирую, чтобы обогнуть ваше величество.
— Хорошо, — промолвил император, — но берегитесь подводного камня.
И он указал ему на здание гауптвахты.
Офицеру посчастливилось в конце концов обогнуть его величество и избежать подводного камня.

Но как бы ни был император Александр любезен и ласков с женщинами, учтив и сердечен с мужчинами, время от времени у него возникало ощущение, что по его лицу пробегает темное облачко, а перед глазами мелькают кровавые блики; это были немые, но страшные воспоминания о ночи убийства, когда он слышал у себя над головой, как бьется в агонии отец.
Чем старше он становился, тем чаще одолевали его эти воспоминания, грозя перейти в неизбывную меланхолию, ипохондрическую болезнь, и переменой мест он пытался бороться с воспоминаниями, подчас перераставшими в угрызения совести.

Он стал совершать путешествия, которые нам, парижанам, показались бы невозможными. Было подсчитано, что в различных своих поездках, как внутри империи, так и за ее пределами, император Александр проделал примерно двести тысяч верст (пятьдесят тысяч льё, то есть почти шесть кругосветных путешествий). Самым удивительным в этих фантастических поездках было то, что день возвращения из них назначался в день отъезда. Так, например, император, отправляясь в Малороссию 26 августа, объявлял, что вернется 2 ноября, и 2 ноября он неукоснительно точно возвращался обратно, проделав восемьсот семьдесят льё.
Но Александр, чьими врагами были его собственные мысли, не мог заставить себя не то что отделаться, но даже отвлечься от них; и потому путешествовал он всегда без эскорта и почти в одиночестве. Единственным его развлечением было все неожиданное.

Для императора опасность словно не существовала — не потому, что он был по природе храбр, а из безразличия к утомившей его жизни. А ведь это был тот самый человек, который в юности, в счастливые часы, когда у него еще была вера в собственное будущее и в будущее своего народа, переплывал однажды на утлой лодке озеро в Архангельской губернии и, застигнутый сильнейшим штормом, сказал шкиперу:
— Друг мой, примерно восемнадцать столетий назад один великий римский полководец сказал своему кормчему: "Ничего не бойся, ибо ты везешь Цезаря и его фортуну". Я не так твердо верю в свою звезду, как Цезарь, и скажу попросту: забудь, что я император, считай меня всего лишь человеком, таким же, как и ты сам, и попытайся спасти нас обоих.
Это обращение возымело действие. Шкипер, который уже начал терять голову, думая о лежащей на нем ответственности, приободрился, и лодка, управляемая твердой рукой, без всяких происшествий достигла берега.

Понятно, что строго соблюдавшееся императором во время его поездок инкогнито должно было временами приводить к забавным недоразумениям, не лишенным своеобразия.
Однажды, приехав в малороссийскую деревню, где его экипаж остановился для смены лошадей, Александр, одетый в военное платье без всяких знаков различия, вышел из кареты и пешком поднялся на пригорок, где дорога делала развилку. Там, на краю деревни, стоял небольшой дом, на пороге которого сидел и покуривал мужчина в шинели, по покрою сходной с императорской.
— Приятель, — обратился к нему император, воспользовавшись формой обращения, принятой меж людьми равного звания, — по какой из этих двух дорог мне следует идти, чтобы попасть в ***?
Мужчина с трубкой смерил императора взглядом, удивившись, как это простой прохожий позволяет себе с такой фамильярностью говорить с человеком его чина.
— Вот эта, голубчик, — ответил он, небрежно махнув рукой.
Император понял, что совершил ошибку, обратившись без особых церемоний к столь высокой персоне, какой, по-видимому, был его собеседник.

— Простите, сударь, — произнес он, подойдя ближе и поднеся руку к фуражке, — разрешите задать еще один вопрос.
— Какой же? — высокомерно спросил курильщик.
— Позвольте спросить, в каком вы чине?
— Догадайтесь сами.
— Быть может, сударь, вы поручик?
— Берите выше.
— Капитан?
— Еще выше.
— Майор?
— Выше.
— Подполковник?
— Наконец-то, хоть и с трудом, но добрались!
Император поклонился.
— Теперь мой черед, — сказал человек с трубкой. — Кто вы, разрешите спросить?
— Догадайтесь, — ответил император.
— Поручик?
— Берите выше.
— Капитан?
— Еще выше.
— Майор?
— Выше.
— Подполковник?
— Да нет, выше.
Курильщик встал.
— Полковник?
— Пока еще не добрались.
Курильщик вынул трубку изо рта и принял почтительную позу:
— Так ваше превосходительство генерал-лейтенант?
— Уже ближе.
— Быть может, фельдмаршал?
— Еще одно усилие, подполковник, и вы угадаете.
— Ваше императорское величество! — вскричал курильщик и выронил трубку, которая упала и разбилась вдребезги.
— Он самый, — улыбаясь, ответил Александр.
— Ах, государь! — воскликнул офицер, падая на колени. — Простите меня!
— За что же мне вас прощать? — ответил император. — Я спросил у вас дорогу, вы мне ее указали, вот и все.
В эту минуту подъехала карета и император, махнув рукой на прощание бедному подполковнику, сел в свой экипаж.

Об этом приключении рассказал князь Волконский, сопровождавший тогда императора.
Князь добавил, что во время того же самого путешествия, в тот самый момент, когда он уснул, императорская карета, поднимавшаяся по крутому склону, своей тяжестью свела на нет усилия упряжки, и лошади стали пятиться.
Как только экипаж покатился назад, император, не разбудив своего спутника, тут же открыл дверцу, спрыгнул на землю и вместе с ямщиками и слугами стал толкать карету вверх.
Тем временем спящий, чей сон оказался потревожен переменой в движении кареты, проснулся и обнаружил, что он остался в ней один.
Удивленный, он выглянул наружу и увидел императора, который трудился в поте лица. Как раз в эту минуту они достигли вершины подъема.
— Но почему вы меня не разбудили, государь?! — воскликнул князь.
— Да что там, — сказал император, садясь рядом с ним. — Вы ведь спали, а спать так хорошо!

И добавил совсем тихо:
— Забываешься.
И в самом деле, забыть — вот что было самым большим желанием императора Александра.
Ему надо было забыть смерть отца; забыть обещание, которое было дано им в Тильзите Наполеону и которое он не сдержал; забыть свое отступничество от дела свободы.
Но по собственному желанию ничего нельзя забыть, особенно если это обременяет душу.
Обещанию, данному Наполеону, он изменил в 1811 году, нарушив континентальную блокаду.

В 1822 году, приняв участие в Веронском конгрессе, он изменил своим обязательствам перед поборниками свободы.
Посмотрим, каковы были последствия двух этих ошибок.
Такое отступление вернет нас к истории Петропавловской крепости, то есть к тому, что занимает нас в данную минуту.
Вы ведь, надеюсь, не будете возражать против нескольких довольно серьезных страниц, которые очень скоро, обещаю вам, обратятся в драматические.

Единственной целью Наполеона, добивавшегося встречи с императором Александром на Немане, было стремление воспользоваться своим влиянием на впечатлительную и восприимчивую натуру царя, чтобы вместе с ним окончательно разгромить Пруссию и Англию и решить вопрос о разделе мира.
Пруссия была бы разгромлена, лишившись своих владений к западу от Эльбы и в Польше; Англия была бы разгромлена, утратив Индию; Австрия стала бы второстепенной державой, не владея более ни Италией, ни Венгрией, то есть лишившись двадцати трех миллионов подданных.
Замысел был грандиозный, и Александр с воодушевлением присоединился к нему.
Мы знаем, какова была конечная цель; посмотрим теперь, какими средствами можно было ее достичь.

Император России взял на себя Пруссию.
Император Наполеон взял на себя Австрию: он собирался при первом удобном случае объявить войну императору Францу.
Все были уверены, что такого случая долго ждать не придется.
Наполеон захватил бы Вену и овладел бы Дунаем.
Именно это и произошло в 1809 году.
После сражения при Ваграме он был в состоянии выполнить взятые на себя обязательства, но Александр не сдержал своего обещания.
Поясним, зачем Наполеону необходимо было установить господство над Дунаем.

Император Александр должен был послать сорок тысяч солдат к Волге, с тем чтобы они пересекли Каспийское море и высадились в Астрабаде.
Наполеон должен был послать сорок тысяч солдат к Дунаю, с тем чтобы они пересекли Черное море и поднялись по Дону до станицы Пятиизбянской. В этом месте Волга и Дон ближе всего подходят друг к другу: их отделяют лишь восемьдесят верст (двадцать льё). Совершив два однодневных перехода, сорокатысячное французское войско прибыло бы в Царицын, стоящий на Волге.
В Царицыне их ждали бы суда, на которых перед этим были бы переправлены в Астрабад сорок тысяч русских солдат; на этих судах французы, в свою очередь, направились бы к месту общего сосредоточения войск.

Там Наполеон, этот новоявленный Александр Македонский, встал бы во главе их и начал бы завоевание Индии.
Это было бы нетрудно сделать, если бы на помощь ему пришли восставшие индийцы.
Представьте себе, что стало бы с Англией, если бы к восставшим в наши дни индийцам присоединились сорок тысяч русских и сорок тысяч французов! Представьте себе, что стало бы с земным шаром, если бы Александру и Наполеону удалось осуществить этот проект раздела мира!
Но такое не входило в замысел Господа!

Царь не сдержал слова, данного императору.
Грандиозный план рухнул вместе с Наполеоном. Франция и он сам были погребены под обломками павшей Империи.
Наполеон вышел из-под них пленником и отправился умирать на Святую Елену, оглядываясь на прошлое; Франция вышла из-под них, обретя Хартию, став свободной и устремив взор в будущее.
Бог, по всей вероятности, оказался прав.
В 1822 году открылся конгресс в Вероне. То был союз монархов, направленный против народов.
Александр, удерживаемый обязательствами, которые он на себя принял, отказался примкнуть к нему. Он заявил, что отвечает за Россию. Тем временем произошло следующее.

Потемкин, командир Семеновского полка, второго полка в России, созданного Петром I сразу же вслед за Преображенским, отменил в полку телесные наказания и пользовался среди своих подчиненных исключительной любовью.
Он был смещен со своей должности знаменитым Аракчеевым, о котором мы еще скажем несколько слов в этой главе, и заменен Шварцем — своего рода немецким капралом, восстановившим по отношению к солдатам систему палочных наказаний.
Полк взбунтовался.

Меттерних узнал о бунте раньше самого императора, и, поскольку в тот самый день, когда австрийскому дипломату передали эту новость, император Александр повторил свою обычную фразу: "Я отвечаю за Россию!", австрийский министр ответил ему:
— Это потому, что ваше величество не знает, что там происходит.
— Как?! Я не знаю, что происходит в моей империи?! — воскликнул Александр.
— Да, государь, вы ведь не знаете, что второй по значению полк в империи, испорченный карбонаризмом, взбунтовался и намеревался расстрелять своего полковника.

Меттерних еще не успел закончить эту фразу, как прибыл курьер, вручивший императору депешу, которая извещала его о том, что он только что узнал из уст Меттерниха.
Слабый по характеру, Александр под этим ударом присоединился к решениям конгресса; в итоге была объявлена война против кортесов, то есть против свободы.
Русские патриоты, считавшие его главой либерального движения, не хотели верить, что император, взяв на себя обязательства по отношению к ним, а главное, выразив свои благородные чувства в своем письме к князю Кочубею, мог отказаться от них.
Но вскоре все сомнения рассеялись: Александр упразднил масонство и запретил всякие тайные общества.
Император стал не только клятвопреступником, но и гонителем либеральных идей.

В то время в России открыто существовало обширное общество, поставившее своей целью прогресс, воспитание и народное просвещение.
Это общество, действовавшее прежде гласно, стало теперь тайным.
Оно разделилось на две организации, которые стали называться Северным обществом и Южным обществом.
Деятели умеренных взглядов вступили в Северное общество и признали своим вождем Никиту Муравьева; Южное общество, состоявшее из сторонников решительных действий, признало своим главой Павла Пестеля.
Северное общество ставило целью уничтожение самодержавия, Южное добивалось уничтожения самодержца.
В то время, когда складывались два этих заговора, новое несчастье постигло императора Александра, усилив его печаль.

В течение пятнадцати лет он имел в качестве официальной любовницы г-жу Нарышкину. У них была очаровательная дочь по имени Софья, которую император обожал и к которой питала глубокую нежность даже сама императрица.
То был настоящий цветок, и, как цветку, ей суждено было погибнуть от дыхания зимы: она простудилась в Швейцарии, осматривая ледник Розенлауи, и умерла от воспаления легких.
Жуковский, тот самый, кто находился возле умирающего Пушкина, написал в честь прелестной девочки едва ли не лучшие свои стихи. Вот точный их перевод, хотя известно, что никакой перевод не бывает равноценен оригиналу:

Не для земли она назначена была.
Прямая жизнь ее теперь лишь началася —
Она уйти от нас спешила и рвалася,
И здесь в свой краткий век два века прожила.
Высокая душа так много вдруг узнала,
Так много тайного небес вдруг поняла,
Что для нее земля темницей душной стала,
И смерть ей выкупом из тяжких уз была.

Впав в меланхолию после смерти несчастной княжны, которая была уже помолвлена с графом Шуваловым, император полностью передоверил управление империей своего рода злому гению по имени Аракчеев.
Вокруг престола монарха всегда рыщут львы, ищущие, как сказано в Евангелии, кого поглотить.
И они обязательно кого-нибудь поглощают: если не народ, то императора.
Граф Аракчеев представлял собою одного из подобных львов. Он поставил своей целью вызвать всеобщую ненависть к царю, ибо только таким путем мог идти за ним следом.
Сын мелкого помещика, Аракчеев полностью реформировал артиллерию и основал военные поселения; он обладал привлекательной внешностью, но был необычайно жесток по характеру. Перед ним все трепетали.

Говорят, что один лишь генерал Ермолов не боялся ему возражать, и чуть было не поплатился за это своей карьерой. Хотя досадно было бы из-за какого-то Аракчеева потерять такого человека, как Ермолов.
Ермолов — это генерал, который в пятый раз отвоевал Главный редут, где погиб Коленкур. Он не покинул курган даже тогда, когда все канониры пали в бою, а их орудия были заклепаны.
В дальнейшем нам представится случай поговорить об этом ветеране империи, который все еще здравствует и живет в Москве, в своем небольшом деревянном доме.
Однажды, когда Ермолов был еще простым артиллерийским офицером, Аракчеев нашел, что его конные упряжки находятся в дурном состоянии.
— Известно ли вам, сударь, — спросил он Ермолова, — что репутация офицера зависит от того, как выглядят его лошади?
— Да, генерал, — ответил Ермолов, — я знаю, что в России репутация людей зависит от скотов.

Подобно герцогу Ришелье, который никому не отдавал предпочтения и обрушивался на своих точно так же, как и на чужих, Аракчееву доводилось обходиться с собственными фаворитами — а у фаворита, вполне естественно, были свои фавориты — ничуть не лучше, чем он обходился со всеми прочими людьми, то есть крайне дурно.
Среди его фаворитов был сын одного пруссака, его лакей, который был произведен им в чин генерала, подобно тому, как Кутайсов получил от Павла I титул графа. Однажды во время торжественного смотра на манеже в Новгороде, проходившего под командованием генерала Клейнмихеля (так звали фаворита Аракчеева), какой-то маневр был выполнен неудачно.
По окончании смотра Аракчеев вызвал к себе Клейнмихеля и при всех офицерах заявил ему:
— Ты мне докладывал, болван, что тебя мало уважают, и я нацепил на твои плечи эполеты. Ты мне говорил, что тебе не оказывают достаточно почестей, и я повесил тебе на грудь орден Святого Владимира… — Тут Аракчеев сбил с него тыльной стороной ладони шляпу и, ударив его в лоб, воскликнул: — Но сюда я ничего не могу добавить. Это уже дело Господа Бога, а Господь Бог, по-видимому, смотрел в другую сторону в тот день, когда ты появился на свет!
Затем, отвернувшись и пожав плечами, он в последний раз бросил ему в лицо слово "дурак".

Майор Р***, скучая в военном поселении, куда он был сослан, и желая отомстить Аракчееву за его жестокие выходки, развлекался тем, что создавал армию из гусей и индюков, которых, проявляя терпение и волю, ему удавалось обучать строевой подготовке. Услышав команду "Стройся!", птицы выравнивались не хуже, чем взвод солдат. На возглас "Здорово, ребята!", то есть обычное приветствие генерала, когда он проводит военный смотр, они отвечали "Га-га-га" и "Кулды-кулды", что на слух весьма напоминало общепринятый ответ солдат: "Здравия желаем, ваше сиятельство!"
Аракчееву стало известно, чем на досуге развлекается майор. Он тотчас предпринял поездку в это военное поселение и внезапно нагрянул к Р***.
Майор спросил графа, следует ли построить войско для смотра.
— Не стоит, — сказал Аракчеев, — я прибыл, чтобы провести смотр не ваших солдат, а ваших гусей и индюков.

Майор, осознав, что он попался, мужественно принял удар судьбы; он вывел своих ополченцев из их караульного помещения и, не колеблясь, отдал им приказ строиться.
Похоже, смышленые птицы тотчас поняли, перед кем они имели честь проделывать строевые упражнения. Никогда еще в их движениях не было подобной точности, а в их ответных возгласах — подобного воодушевления.
Аракчеев расточал майору самые лестные похвалы, однако в завершение своих слов приказал ему отправиться со всей его армией в крепость под арест и обязал ее коменданта кормить майора один день — исключительно гусятиной, другой — индюшатиной и так до тех пор, пока вся армия не будет съедена.
На двенадцатый день майор почувствовал такое отвращение к мясу своих учеников, что решил лучше умереть голодной смертью, чем продолжать придерживаться подобной диеты, и объявил о своем отказе от всякой пищи.
На четвертый день голодовки Аракчеев, предупрежденный, что речь идет уже о жизни майора, соизволил его простить.

В Новгородской губернии Аракчеев владел великолепным поместьем Грузино: то был подарок императора Александра, осыпавшего своего фаворита деньгами и почестями. Как любой человек ограниченного ума, Аракчеев обладал даром устанавливать строгий порядок и доходящую до крайности дисциплину.
Позади своего дома он приказал разбить сад с клумбами, неукоснительно выровненными по линейке и одинаковыми. На каждой клумбе было указано имя дворового мужика, обязанного ухаживать за ней. И если хоть один цветок на клумбе оказывался сломлен, если хоть один отпечаток ноги виднелся на свежевскопанной земле, если хоть одна сорная травинка появлялась рядом с теми растениями, которым полагалось там быть, то дворовый, в зависимости от серьезности случившегося, получал наказание в двадцать пять, пятьдесят или сто ударов розгами. Расправой руководила Настасья.

Настасья не была ни женой Аракчеева, ни его любовницей: она была его сожительницей. Он обнаружил эту непотребную бабу в одной из своих деревень и сошелся с ней.
Слезы и крики тех, кого она наказывала, доставляли наслаждение этой женщине.
Аракчеев, который управлял всеми делами в государстве, не принимал никаких решений, не посоветовавшись с ней; она обладала над ним, этим неукротимым человеком, полнейшей властью.
Простые люди поговаривали, что он одержим бесом, принявшим облик женщины.
В конце концов, кучер и повар графа, придя в отчаяние от издевательств, которым они подвергались каждодневно, — так, сестра повара была засечена до смерти кнутом, — решили во что бы то ни стало избавить землю от этого чудовища.
И вот однажды ночью, когда граф был в отъезде, они убили Настасью.
Аракчеев, получив это известие, пять дней и пять ночей сидел взаперти, испуская не рыдания, не крики, а завывания, слышные в другом конце дома.
Когда же он вышел из своих покоев, то все, кто оказался на его пути, в страхе разбежались. Глаза его налились кровью, а лицо было мертвенно-бледным.
Поскольку дворовые люди не желали выдавать виновных, сделавших, в конечном счете, лишь то, что каждый из них много раз мечтал сделать сам, все они были беспощадно высечены кнутом, так что двое или трое из них умерли, не выдержав наказания.

По поводу смерти этой женщины император Александр написал графу следующее:
"Успокойся, друг мой! Ты нужен России: она оплакивает твоего верного друга; плачу и я, думая о твоем несчастье".
Эта глубокая нежность Александра к жестокому выскочке казалась тем более странной, что Аракчеев наводил ужас на двух братьев императора — великих князей Николая и Михаила. Он заставлял их являться каждое утро в десять часов в свой деревянный дом на Литейном проспекте и там принимал вместе с младшими офицерами, заставляя по два часа ждать аудиенции. Несомненно, он не знал, что Константин отрекся от престола и что истинным наследником престола станет Николай.

Так или иначе, но, едва вступив на трон, Николай тотчас уволил Аракчеева в отставку; однако, покидая свой пост, временщик, словно парфянин, выпустил в императора свою последнюю стрелу: он оставил ему в наследство своего адъютанта Клейнмихеля. С этой целью Аракчеев, якобы поссорившись со своим подопечным, подчеркнуто прогнал его от себя. Быть изгнанным Аракчеевым служило для Николая хорошей рекомендацией. Новый император попал в ловушку и поставил впавшего в немилость Клейнмихеля на ту же должность, какую тот занимал при Аракчееве. Когда бывший фаворит узнал об успехе своего хитроумного замысла, он, при всем своем почтенном возрасте, подпрыгнул от радости и со смехом произнес: "Теперь, даже если меня вышлют в Сибирь, я отомщен!"

Вот какому человеку Александр доверил управлять своей империей.
Несомненно, постоянное увлечение женщинами, чрезмерный мистицизм и безотчетные угрызения совести, связанные со злодеянием, которое он, хотя и не совершил, но позволил совершить другим, — все это привело к тому, что Александр полностью отдалился от земных дел.
Он знал, что в империи замышляется обширный заговор, но не тревожился из-за этого. В глубине души император чувствовал, что заговорщики вправе так действовать и что после тех шагов, которые он сделал навстречу им, правда - на их стороне.
Многие предрекали катастрофу, и ее неясное предчувствие носилось в воздухе. Правительство испытывало симптомы той фазы болезни, которые ощущает порой человек и которые заставляют самых преданных его друзей говорить:
"Для того, чтобы выздороветь, ему нужно сначала как следует заболеть".
Эта катастрофа, которую все предчувствовали, оказалась кончиной императора и восстанием 14 декабря.

Во время своей последней поездки по донским провинциям император выпал из дрожек и сильно поранил ногу.
Должно быть, у дрожек есть какие-то скрытые достоинства, известные только местным жителям, или же русские необычайно постоянны в своих привязанностях, если они упорно продолжают пользоваться подобным экипажем.
Один англичанин, не по своей воле воспользовавшийся дрожками, предложил премию в тысячу фунтов стерлингов тому, кто укажет на более неудобное средство передвижения.
Премия эта еще так и не выплачена.

Будучи рабом дисциплины, которую он сам для себя установил, и желая прибыть в условленный день, Александр продолжил путь; однако из-за усталости и отсутствия мер предосторожности, рана его была постоянно воспалена. Император, хотя и был primus inter pares, ,здоровьем похвалиться никак не мог. Рожистое воспаление, не раз появлявшееся на раненой ноге, заставляло императора неделями не покидать постель и месяцами прихрамывать. Приступы меланхолии, которым он был подвержен и раньше, усилились и обострились из-за этого нового недуга.
Последнее обострение болезни случилось зимой 1824 года, во время женитьбы великого князя Михаила, в тот момент, когда Александр узнал от великого князя Константина о развитии заговора Союза благоденствия, руководителем которого ему надлежало бы быть и жертвой которого он, чуть было, не стал.

И в самом деле, эта последняя болезнь спасла Александра от смерти.
В 1823 году о прибытии царя было сообщено девятой дивизии, стоявшей лагерем в окрестностях Бобруйска — крепости, которая расположена на реке Березине, в Минской губернии. В состав этого военного соединения входил Саратовский полк; командовал полком Швейковский, один из заговорщиков. На этом и основывался весь план действий, который совместно разработали Муравьев-Апостол и Бестужев. С помощью нескольких офицеров Саратовского полка, переодетых солдатами, они захватят императора, великого князя Николая и начальника генерального штаба Дибича (того самого Дибича, который был изгнан Павлом I, потому что его лицо вызывало у солдат уныние). Однако болезнь императора привела к тому, что он не смог приехать в Бобруйск, и заговор, естественно, провалился.

Заговорщики вернулись к этому плану в 1824 году. Распространился слух, что император будет проводить смотр войск третьего корпуса первой армии возле городка Белая Церковь и что он остановится в отдельном павильоне, стоящем посреди парка Александрия, владения графини Браницкой.
Вот что предполагалось сделать.
Когда станут менять часовых, офицеры, переодетые в солдатскую форму, проникнут в спальню царя и задушат его, как в свое время поступили с Павлом I. Как только император будет мертв, Сергей Муравьев-Апостол и полковники Швейковский и Тизенгаузен (один — командир Саратовского полка, другой — Полтавского) взбунтуют войска и двинутся на Киев и Москву, где им протянут руку помощи их союзники. Из Москвы Муравьев двинется на Санкт-Петербург и там, объединившись с Северным обществом, будет затем действовать сообща с ним.

Однако император не поехал в Белую Церковь, и этот заговор провалился, как и предшествующий, причем, по той же причине.
Провидение решило, что в череде цареубийств должен наступить перерыв и Александр умрет в своей постели.
Предпоследний приступ болезни, которой предстояло унести императора в могилу, произошел в Царском Селе зимой 1824–1825 годов.
Совершив прогулку по парку — как всегда, в одиночестве, ибо, более унылый и менее эгоистичный, чем Людовик XIII, он не желал, чтобы кто-нибудь скучал рядом с ним, — Александр возвратился во дворец, сильно продрогнув, и распорядился подать обед к себе в спальню. В тот же вечер у него вновь началось рожистое воспаление, еще более сильное, чем все предыдущие, сопровождавшееся лихорадкой, бредом и мозговыми явлениями. В ту же ночь императора перевезли в закрытых санях в Санкт-Петербург, и там консилиум врачей, опасаясь гангрены, принял решение ампутировать ногу.

Один доктор Виллие, хирург императора, воспротивился этой крайней мере и произнес слова, которые заставляют удалиться любого врача, придерживающегося иного мнения: "Я беру на себя ответственность". И на этот раз снова, благодаря его преданности и заботам, жизнь императора была спасена.
Когда же настало лето, врачи единодушно заявили, что для полного восстановления здоровья императора требуется какое-нибудь дальнее путешествие, и избрали Крым как место, которое более всего благоприятствовало бы его выздоровлению. Пребывая в меланхолии, Александр не принял никаких решений относительно своих поездок в этом году, и ему было безразлично, в какую точку его обширной империи ехать. Императрица попросила позволения сопровождать мужа и получила согласие.

Перед отъездом Александру пришлось трудиться с удвоенным напряжением. Каждый министр торопился получить окончательное решение по своим делам, как если бы видел императора в последний раз; поэтому на протяжении нескольких последних недель своего пребывания в Санкт-Петербурге царю приходилось очень рано вставать и поздно ложиться спать.
Наконец, в середине июня, после молебна о ниспослании императору благополучия во время его поездки, на котором присутствовала вся императорская семья, Александр покинул свое любимое Царское Село, куда ему уже никогда не суждено было возвратиться и где его комната находится ныне в том же виде, в каком он ее оставил, и, сопровождаемый императрицей, с кучером Иваном на облучке, со свитой из нескольких адъютантов, находившихся под командованием генерала Дибича, отбыл в Крым.

В конце августа 1825 года император прибыл в Таганрог, стоящий в глубине Азовского залива — там, где, согласно легенде, перед Аттилой, заблудившимся в болотах Меотиды, появилась лань, указавшая ему путь к Риму и Парижу.
Александр I уже во второй раз приезжал в этот город, местоположение которого ему понравилось и в котором, по его словам, он хотел бы поселиться, уйдя от дел.
Император разместился в доме градоначальника, расположенном напротив Азовской крепости, которая, как вы помните, доставила столько неприятностей Петру Великому; однако Александр почти никогда не оставался в доме.

Он покидал его утром и возвращался только к обеду, а все остальное время ходил пешком по грязным и пыльным дорогам, пренебрегая всякого рода мерами предосторожности, какие принимали местные жители, чтобы избежать чрезвычайно опасной осенней лихорадки, тем более, что ее случаи в тот год были весьма многочисленны.
По ночам император спал на походной кровати, кладя под голову кожаную подушку. Мы уже отмечали, что люди славянской расы не придают значения постели. Именно здесь он узнал о только что раскрытом заговоре в Белой Церкви и о том, что заговорщики намеревались лишить его не только престола, но и жизни. Эту новость приехал сообщить ему граф Воронцов, губернатор Одессы, тот самый, что возглавлял оккупацию Франции до 1818 года.
Подумать только, он, Александр, любимый всеми, надежда и светоч спасения в первые дни своего царствования, дошел до того, что заговорщики, действующие во имя общественного блага, были убеждены теперь, что для этого общественного блага необходима его смерть!

Опустив голову на руки, он прошептал:
— Отец мой, отец!..
Ночью он написал письма наместнику Польши Константину и великому князю Николаю.
Затем, пообещав императрице вернуться за ней в Таганрог, он отправился в Крым, где, по опасению многих, у заговорщиков были сторонники.
Император был так раздражен, и это так не вязалось с его характером, что Виллие хотел заставить его провести в Таганроге еще несколько дней.
Александр же, напротив, потребовал, чтобы отъезд состоялся немедленно.

В дороге душевное недомогание царя только усилилось. Хотя лошади скакали во весь опор, император жаловался на их медлительность.
Затем он обрушился на плохое состояние дороги, вышел из себя, приказал привести их в порядок, в ярости отбросил в сторону свою шинель и подставил покрытый испариной лоб ледяному и губительному осеннему ветру; и чем больше Виллие умолял его поберечься, доказывая пагубность подобной неосторожности, тем больше император своими новыми опрометчивостями бросал вызов опасности.
Результата не пришлось долго ждать: сначала Александра одолел непрекращающийся кашель, а на следующий день, по прибытии в Орехов, у него появилась перемежающаяся лихорадка.
Именно она свирепствовала в ту осень на всем пространстве от Таганрога до Севастополя.

Александр потребовал немедленно повернуть назад, в Таганрог, и, словно опасаясь, что и на этот раз смерть отступится от него, часть обратного пути проделал верхом; в конце концов, не в силах держаться в седле, он перешел в карету.
Пятого ноября царь прибыл в Таганрог и, войдя в дом градоначальника, потерял сознание.
Императрица, страдавшая сердечным заболеванием и сама чуть живая — она пережила супруга всего на полгода, — нашла в себе силы ухаживать за ним.
Какие бы старания ни предпринимались, чтобы остановить губительную лихорадку, она постоянно возобновлялась, и каждый раз становилась все сильнее.

Восьмого ноября император был настолько плох, что Виллие потребовал, чтобы ему был придан в помощь Штофреген, врач императрицы.
Двенадцатого появились симптомы воспаления мозга.
Тринадцатого оба доктора объявили императору, что ему необходимо сделать кровопускание.
Александр решительно от этого отказался, постоянно требуя дать ему ледяную воду и отвергая всякое иное питье.
В тот же день, в четыре часа пополудни, император попросил, чтобы ему дали бумагу и чернила, написал письмо, запечатал его и, поскольку свеча оставалась зажженной, сказал слуге:
— Друг мой, потуши свечу, а то ее могут принять за погребальную и подумать, что я уже умер.
На следующий день, около полудня, царь, вновь отказавшись от кровопускания, согласился принять дозу каломели; это было 14-го.

В четыре часа дня болезнь начала развиваться столь угрожающе, что стало необходимо позвать священника.
— Государь, — обратился к императору Джеймс Виллие, — если вы отвергаете помощь медицины, то вам необходимо принять помощь религии.
— В этом отношении пусть делают что угодно, — ответил тот.
Пятнадцатого числа, в пять часов утра, в комнату именитого больного вошел духовник.
— Батюшка, — сказал Александр, протягивая к нему руку, — обращайтесь со мной просто как с человеком, а не как с императором.
Священник приблизился к постели, выслушал императорскую исповедь и причастил умирающего.

Виллие вошел в комнату в ту минуту, когда духовник еще находился там и произносил отпущение грехов.
— Государь, — сказал врач, — я очень опасаюсь, что ваше величество, исповедуясь, не упомянули об одном важном обстоятельстве.
— Каком же? — спросил император.
— Ваше величество проявили такое упрямство, отказываясь от всех лечебных средств, что Бог может посчитать вашу смерть самоубийством.
Император вздрогнул.
— Тогда делайте со мной все, что хотите, — сказал он, — отныне я в вашем распоряжении.
Виллие в ту же минуту поставил ему на голову двадцать пиявок, но было уже слишком поздно: больного терзала настолько сильная горячка, что, несмотря на потерю крови, никакого улучшения в его состоянии не наступило.
Тогда император знаком подозвал всех подойти к нему поближе, точно желая что-то тихо сказать. Императрица склонилась к его изголовью, но он покачал головой, говоря:
— О! Богу угодно, чтобы в минуту смерти цари страдали сильнее, чем другие люди.
Потом он откинулся на подушку и пробормотал:
— Они свершили там бесчестное дело…
Не явилась ли ему в это мгновение тень Павла?
В ночь с 15-го на 16-е император окончательно лишился чувств. В два часа пятьдесят минут ночи он скончался.

Императрица, склонившаяся над ним, вскрикнула. Она ощутила его последний вздох и догадалась, что с этим вздохом отлетела его душа, чтобы дать отчет Всевышнему.
Почти сразу же она опустилась на колени и стала молиться, а затем, через несколько минут, встала, более спокойная, закрыла императору глаза, оставшиеся открытыми, подвязала ему голову платком, чтобы не отваливалась нижняя челюсть, и поцеловала его уже похолодевшие руки; потом, вновь опустившись на колени, она предавалась молитвам до тех пор, пока врачи не настояли на том, чтобы она удалилась в другую комнату.
Они должны были приступить к вскрытию трупа.
Как только болезнь приняла опасный характер, к великому князю Николаю был послан курьер, чтобы уведомить его о состоянии императора. По мере того как опасность возрастала, в столицу один за одним отправлялись другие курьеры.

Наконец, был послан последний, который вез письмо императрицы к императрице-матери:
"Наш ангел на Небесах, а я еще обретаюсь на земле;
но я лелею надежду скоро соединиться с ним".
И в самом деле, с началом весны императрица Елизавета покинула Таганрог, чтобы поселиться в приобретенном для нее поместье в Калужской губернии.
Не проехав и трети пути, она почувствовала слабость и сделала остановку в Белёве, маленьком городке Курской губернии.
Неделю спустя она в свой черед испустила последний вздох.

(Дюма излагает официальную версию смерти императора. После его похорон появится величественный старец, который будет смущать всех благородством и кротостью, а некоторые будут в нем узнавать императора Александра. Его мать, вдовствующая императрица, увидев в гробу тело, воскликнет: «Это не мой сын!», а жена Николая Первого вспомнит слова Александра о том, как он после отречения будет в толпе радоваться им, проезжающим мимо в карете, и кричать «Ура!». Об этом есть в расследовании «Дюма не Пушкин. ДНК», глава 32, где приведены свидетельства о старце. Лучше прочесть повесть Льва Толстого о Федоре Кузьмиче.
Дюма, разумеется, знал все версии, но не допускает подобных намеков на смену личности. Это – святое. Действительно, если человек решился изменить личность, то прошедшее (родные, друзья, служба, творчество, увлечения) необходимо отрезать напрочь. Должны быть весомые причины для этого. Да и мы должны уважать решения этих людей, если это не является тайной, повлиявшей на судьбу целого народа.

Есть большие сомнения в поведении Петра Первого, вернувшегося из зарубежной практики. Если царя подменили, то сумели изменить ход русской истории: было уничтожено не только множество людей, не считая родных Петра, но и важнейших исторических документов. Знание истории важно, оно открывает корни извечной ненависти Европы к России.
Да и мы, доказав себе, что духовная общность Дюма и Пушкина в виде совпадения «улик-генов» составляет почти 97 процентов, не настаиваем на экспертизе. В этом нет смысла. Но мы можем объяснить такое поведение. Вероятнее всего, Пушкин узнал при написании истории Петра Первого его тайну, поэтому император Николай согласился отправить его за границу, изменив личность на Дюма, который уже зарекомендовал себя во Франции. Почему настолько лоялен был император? Ответ один: он сам хотел узнать эту тайну Петра, хранившуюся в архивах.
А мы сегодня, читая Дюма, можем с полным правом восклицать: «Ай да, Пушкин!»).

Здесь - предыдущий рассказ: http://proza.ru/2026/04/09/1554

Здесь - первый рассказ серии: http://proza.ru/2026/03/25/870