рыба

Пролог

  Жизнь и смерть — это не два разных берега. Это два шулера, играющие одной колодой, где все карты крапленые. И уважают они только одно: когда ты садишься за их стол, зная, что проиграешь, но всё равно делаешь ставку. Жизнь, как и смерть нельзя победить, но их можно заставить себя уважать. А уважать тебя станут в одном случае: тогда ты — боец.

  Это трудно понять, а объяснить — ещё труднее. Мы привыкли мыслить категориями комфорта, прячась за уютными ширмами причин и следствий. Но истина в том, что дохлая рыба, даже если она платиновая, выловлена в райских кущах и увенчана бриллиантовой короной, никому не интересна. Интересен сам акт сопротивления течению и ловли, как таковой. Смысл — в напряжении мышц, в спазме, в яростном глотке воды перед тем, как жабры сомкнутся навсегда.

  И чем острее это противоречие между желанием быть и неизбежностью небытия, тем занимательнее зрелище для тех, кто смотрит на нас сверху. Или снизу. Так и живём: Вселенная — это театр, который требует аншлага. Тусклый свет унылой рампы в пустом зале никого не впечатляет. Всем  нужна кровь, пот и отсутствие оправданий.

  Это я к чему? К тому, что однажды я умер.

  Не жалуюсь. Не ищу сочувствия. Просто констатирую факт, как температуру за бортом падающего самолета. И знаете, что я вам скажу? По ту сторону тоже есть свой театр. Только там вместо билетёров — черви в сюртуках, а вместо сцены — бесконечная, слепящая своим цинизмом раздевалка, где каждый обязан снять с себя последнюю отмазку.

  Отмазки — это вообще главный грех человечества. Это письмо, в котором ты каллиграфическим почерком расписываешься в собственной ничтожности. «Я сделал так, потому что обстоятельства…», «Если бы не он, я бы…». Чушь. Поступки либо есть, либо их нет. Третьего агрегатного состояния у воли не существует.

  Поэтому слушайте. Я расскажу всё как есть. Без отмазок.

Глава 1

  Всё началось с того, что я не пришёл на работу. А я приходил всегда. Это был мой личный, жалкий сорт стабильности. Даже когда болел так, что кашлял собственными надеждами. Даже когда жена ушла к риелтору, забрав кота и смысл жизни. Даже когда кот сдох у риелтора, и мне пришлось оплачивать кремацию. Я приходил, садился в кресло, которое помнило форму моего зада лучше, чем я помнил свои юношеские мечты, и тупо пялился в монитор.

  В тот вторник я тоже собрался. Надел рубашку. Завязал галстук — тот самый, с засохшим пятном от борща, напоминающим очертания Танзании. Вышел в коридор.

  И упал.

  Сердце — это дурацкая, эгоистичная мышца. Она не вступает в переговоры. Она просто берет и останавливается. Без шекспировской драмы. Без финального монолога под грустную скрипку. Просто сухой «щёлк» — и вот ты уже висишь под потолком, разглядывая собственные ноги в дешёвых ботинках.

  Я лежал на линолеуме. Рядом валялась ключница в виде совы — подарок тёщи. Сова смотрела на меня стеклянным, мертвым глазом и, клянусь, ухмылялась.

— Ну и клоунада, — сказал я.

  Или не я. Голос прозвучал откуда-то сбоку, из пространства, которого в моей прихожей отродясь не было.

  Вот тут-то и началось то, что дилетанты называют «мистикой». Хотя мистики не существует. Есть просто смена оптики. Это как если бы ты всю жизнь смотрел на мир через мутное, заблеванное стекло в привокзальном туалете, а потом кто-то взял и разбил его твоей же головой.

  Я моргнул и оказался в зале ожидания.

Глава 2

  Место пахло безнадёгой, дешёвой жвачкой и застарелым перегаром. Оно напоминало автовокзал в провинциальном городе, из которого невозможно уехать, потому что все дороги закольцованы. На обшарпанной стене висело электронное табло. Только вместо рейсов там горели имена.

«Петров В.И. — Сортировка. 14:20».
«Сидорова А.Л. — Возврат. 14:45».
«Кукушкин — Ожидание боя».

  Моя фамилия. Без инициалов. Просто Кукушкин.

— Что за херня? — спросил я у мужика в заношенном, колючем свитере, который сидел рядом и методично, с каким-то садистским спокойствием, отрывал пуговицы от своей рубашки.

  Мужик поднял на меня глаза. В них не было зрачков — только серая, клубящаяся пустота.

— Новенький? — скрипнул он. — Ещё не понял архитектуру момента?

— Я умер?

— Умер, — равнодушно кивнул мужик. — Но смерть — это ещё не диагноз. Это только направление на анализы. Диагноз будет, когда тебя рассортируют.

Он оторвал последнюю пуговицу, положил её в рот, захрустел пластиком и проглотил.

— А ты кто такой? — меня начало знобить, хотя тела у меня, по идее, уже не было.

  Мужик улыбнулся. Улыбка была страшной — влажной, беззубой, похожей на свежевырытую могилу.

— Я? Я твой будущий черёд. Не узнал? В этой антропоморфной оболочке сложновато, согласен. Я тот самый червь, который тебя сожрёт. Но ты не трясись. Я гурман. Я ем только тех, кто состоит из отмазок. Чистое мясо поступков мне не по зубам.

  С этого момента я осознал: чёрный юмор по ту сторону — это не литературный приём. Это единственный способ дышать там, где нет воздуха.

Глава 3

  Возможно, в этом и состоит великий, жестокий замысел: человек должен корректировать себя путём проб и ошибок. Иначе не высечь искру. Но что делать, если ты умудрился ошибиться даже собственной смертью? Если ты умер так же бездарно, как и жил?

  В зале стоял гул. Покойники торговались с вечностью. Одна бабка в застиранном халате вцепилась в рукав ангела (или кто он там был — выглядел как уставший клерк в голубой рубашке с пятнами пота под мышками).

— Вы поймите! — выла бабка. — У меня обои остались! Три рулона, немецкие, моющиеся! Если я сейчас уйду, невестка их выкинет! Дайте мне три дня!

  Клерк посмотрел на неё поверх очков, вздохнул и шлепнул печать на бланк: «Отмазка не принята. Статус: Переработка в гумус». Бабка схлопнулась внутрь себя с тихим звуком лопнувшего мыльного пузыря.

  Я подошёл к окошку регистратуры. За стеклом сидела девушка с идеальной, фарфоровой кожей и абсолютно мёртвыми глазами.

— Кукушкин, — сказал я.

— Вижу, — ответила она, не глядя. — Тебя ждут в пятом зале. Инстанция «Боец».

— Что это значит?

— Это значит, что ты не пойдешь на удобрения прямо сейчас. Тебя не сотрут. Тебя ждёт фурор.

  Я хотел спросить, что за фурор, но она уже отвернулась к мужику без половины черепа, который размахивал чеком и орал, что смерть нарушает его права потребителя, так как он не успел забрать предзаказ.

— Смерть аннулирует предзаказы, — монотонно ответила девушка. — Следующий.

  Я толкнул тяжелую дверь и шагнул в пятый зал.

Глава 4

  Это был не зал. Это была колоссальная земляная воронка, на дне которой полыхал костёр. Вокруг огня сидели фигуры в черных балахонах. Вместо лиц у них были античные театральные маски — Комедия и Трагедия.

— Садись, Кукушкин, — произнесла Трагедия голосом, похожим на скрежет ржавых петель. — Не бойся. Страх — это тоже отмазка. Самая популярная.

— Я не боец, — честно сказал я, глядя на свои полупрозрачные руки. — Я бухгалтер. У меня геморрой, ипотека и паническая боязнь конфликтов. Вы ошиблись адресом.

— Тем лучше, — хохотнула Комедия. — Чем ничтожнее исходный материал, тем грандиознее фурор. Жизни и Смерти плевать, умеешь ли ты махать кулаками. Им важно, чтобы ты не сдался до того, как прозвучит гонг. Дохлая рыба никому не нужна.

— И что надо делать?

— Пройти три круга. Круг Тела. Круг Мысли. Круг Пустоты. Пройдёшь — вернёшься. Не пройдёшь — станешь кормом для того парня в свитере.

— А можно отказаться?

  Маски замерли. Огонь костра на секунду позеленел.

— Можно. Но тогда ты признаешь, что ты — ничто. И мир выплюнет тебя, даже не заметив вкуса. Решай.

  Я посмотрел на огонь. Вспомнил сову-ключницу. Вспомнил пятно от борща. Всю свою нелепую, пластиковую жизнь.

  Я шагнул в костёр.

Глава 5

  Круг Тела оказался бесконечной раздевалкой. Кабинка 404. Внутри — зеркало. А в зеркале — я, только без кожи. Сплошное переплетение мышц и вен.

— Приятного аппетита, — произнес механический голос.

  Из зеркала полезли черви. Белые, жирные, слепые. Они переваливались через раму и падали на меня. Впивались в мясо.

  Сначала был зуд. Потом жжение. Потом боль такой силы, что мой разум попытался отключиться. Но я не дал ему. Я вспомнил: отключиться — значит найти отмазку.

— Каждый червь, — шептал голос, — это твоя маленькая смерть при жизни. Это твоя трусость. Это твое молчание, когда надо было кричать. Это твое согласие, когда надо было бить в морду. Они жрут то, что ты сам скормил миру вместо поступков.

  Я смотрел, как они обгладывают меня до костей. И вдруг понял парадоксальную вещь: мне было хорошо. Это была первая честная боль в моей жизни. Я не оправдывался. Я стоял и принимал её, как заслуженный штраф.

  Когда от меня остался только скелет, я засмеялся. Звонко, костями.

— Неплохо, — хмыкнул голос. — Но это была лишь физика. Дальше — метафизика.

Глава 6

  Круг Мысли. Комната для допросов. Стол, лампа, два стула. Напротив сидел я сам. Только этот «я» был лощеным, уверенным в себе, с идеальной прической.

— Здравствуй, слабак, — сказал мой двойник. — Я — твой Внутренний Адвокат. Твой генератор оправданий. Это я нашептывал тебе: «Не увольняйся, сейчас кризис», «Не говори ей, что любишь, она высмеет», «Не ходи к врачу, само рассосется».

  Он щелкнул пальцами, и стена превратилась в экран. На нем замелькали кадры: я — успешный архитектор. Я — счастливый отец. Я — человек, стоящий на вершине горы.

— Это то, кем ты мог стать, если бы не слушал меня, — ласково сказал Адвокат. — Жалко? Обидно? Давай, скажи: «Жизнь была ко мне несправедлива». Скажи: «У меня не было шанса». Оправдай себя, и я избавлю тебя от мук. Мы тихо растворимся в небытии.

  Я смотрел на экран. На свои упущенные возможности. На целые вселенные, которые я убил своим бездействием.

— Не надо бояться неправильных поступков, — произнес я вслух мысль, которая вдруг пришла мне в голову. — Их нужно совершать, чтобы знать цену правильным. Но нельзя их оправдывать.

  Я посмотрел в глаза своему Адвокату.

— Пошёл ты, — сказал я. — Да, я всё просрал. Да, я трус и неудачник. Но это сделал Я. Не обстоятельства. Не правительство. Не жена. Я сам. И мне не нужны твои соболезнования. Я забираю свою вину себе.

  Экран треснул. Мой лощеный двойник захрипел, его лицо потекло, как воск, и он осыпался на пол горсткой серого пепла.

Глава 7

  Третий круг. Круг Пустоты.

  Здесь не было ничего. Ни цвета, ни звука, ни времени. Абсолютное, стерильное «Нигде».

  Я ждал. Час. Год. Эпоху. Никто не нападал. Никто не задавал вопросов.

— Эй! — крикнул я. — Где бой? Где фурор?!

  Тишина.

  Я начал злиться. Потом паниковать. Я бежал в никуда, размахивал кулаками, кричал проклятия. Но пустота даже не сопротивлялась. Она просто поглощала всё.

  И тут до меня дошло. Самая страшная пытка — это когда не с кем драться. Когда мир не противостоит тебе, а просто игнорирует твоё существование.

  «Мир даже не вспомнит о тебе, если ты умрешь, — пронеслось в голове. — Для него ты исчезнешь, как дым. Так стоит ли тогда думать о нем с сожалением?»

  Я остановился. Сел в пустоту. Скрестил ноги.

— Не стоит, — сказал я вслух. — Мне плевать, смотрит на меня кто-то или нет. Я здесь. Я существую. Даже если я один в этой долбаной пустоте, я не сдамся. Потому что боец — это не тот, кто бьет врага. Боец — это тот, кто держит форму, когда вокруг нет ничего.

  Пустота вздрогнула. Раздался сухой, как шелест песка, смех.

— Ты понял, Кукушкин. Ты перестал врать. Тебе больше не нужны зрители.

  Белизна треснула, и в меня ударил ослепительный свет.

Глава 8

  Я открыл глаза. Линолеум. Сова-ключница. Пятно от борща.

  Я сел. Потрогал пульс. Бьется.

  Подошел к зеркалу. Тот же помятый бухгалтер. Те же мешки под глазами. Но внутри, где-то под ребрами, поселился холодный, спокойный огонь.

  Я вышел на улицу. Мир суетился. Люди бежали по своим делам, таща за собой невидимые баржи своих отмазок. Никто не знал, что я только что вернулся с того света. И я не собирался никому рассказывать. Это было бы пошлостью.

  Вечером я зашел в супермаркет и купил рыбу. Живую, из аквариума.

  Дома я положил её на стол. Она била хвостом, задыхалась, подпрыгивала на пластиковой доске.

— Понимаешь, — сказал я ей. — Ты прекрасна сейчас. В этой агонии. В этом бессмысленном бунте против воздуха, который тебя убивает. Твоя тяга к жизни — это абсолют.

  Рыба посмотрела на меня выпуклым глазом. Я взял нож, быстро отрубил ей голову, пожарил и съел. Без гарнира. Без вины. Это была честная сделка: она боролась, я оказался сильнее.

  На следующий день я уволился. Не потому, что нашел себя. А потому, что понял: сидеть в кресле — это удел дохлой рыбы.

  Я начал писать. Заметки. Про червей. Про театр. Про то, что мир и человек глубоко чужды друг другу, но парадокс в том, что они не могут существовать порознь. Мир — это наковальня, человек — молот. А между ними — искра.

Глава 9. Эпилог

  Прошел год. Я сидел на скамейке в парке. Шел мелкий, мерзкий дождь.

  Я смотрел на прохожих. И вот тут случилось то, ради чего, видимо, меня и вернули.

  Мимо прошел клерк в дорогом пальто. Но я видел не пальто. Я видел, как из его ушей, изо рта, из карманов сыплются мелкие белые черви — его невысказанные слова, его трусость, его отмазки.

  Прошла женщина с коляской. За ней тянулся густой серый шлейф нереализованных амбиций, которые она оправдывала материнством.

  Я видел их всех насквозь. Мир был полон гниющего, ходячего гумуса.

  Я опустил взгляд на свои руки. Потом расстегнул куртку.

  Под ней на мне был надет старый, заношенный, колючий свитер.

  Я медленно нащупал нижнюю пуговицу. Оторвал её. Положил в рот. Пластик хрустнул на зубах, отдавая вкусом чужой лжи.

  Я улыбнулся. Улыбка получилась широкой, влажной и, наверное, страшной.

  Я не просто вернулся. Я занял новую должность. Театр продолжается, но теперь я сижу в партере. Я — тот самый червь, который ждет своего часа. Я — санитар этого леса отмазок.

  И знаете что? Мне чертовски нравится эта работа.

  Потому что дохлая рыба никому не нужна. А я люблю, когда всё по-честному. Без отмазок.