Флотские проблемы и традиции в годы РЯВ

Флотские проблемы и традиции в годы РЯВ

(Продолжение. Предыдущая глава: http://proza.ru/2026/03/24/1437)


Продолжим рассказ о проблемах, традициях и трагедиях царского флота, времен русско-японской войны.
Как уже говорилось, отношение самого Николая Второго и его ближайшего окружения к японцам вообще, и войне с ними, в частности, было на редкость пренебрежительным, легковесным и скудоумным.

Японцев, чуть ли не официально, именовали «узкоглазыми макаками» и т.п. кличками, а войну с Японией, почему-то представляли в виде легкой победоносной прогулки, результатом которой будет захват ее территории и пленение микадо.
На чем основывались эти суждения о «маленькой победоносной войне понять просто невозможно.

Подобная безмозглая пропаганда, находившая свое отражение в газетах, разумеется, затрагивала и умы нижних чинов царской армии и флота, большинство которых, до начала войны, считало японцев за глупых «желтолицых обезьян», которых можно запросто победить.

Вот что об этом вспоминает мичман Б.К. Шуберт:
«Тогда мы были еще так слепы и уверены в себе, что думали, что храбрость и отвага все, что враг не страшен, а смешон.
«Ваше благородие, да нешто это люди, – говорил мне как-то боцман, бывавший в Японии, – да их на одну руку семь штук пойдет», – и он презрительно смеялся…»

Ладно бы еще царский флот той поры был образцом боеспособности, мощи и морской выучки, а русские моряки подавали всем другим (ну, или хотя бы японцам) примеры отличной боевой подготовки, дисциплины, знания своих кораблей и морского дела.

О том, что,  увы,  было в реальности, рассказывал мичман Б.К. Шуберт:

«Сколько раз и раньше мне приходилось удивляться тому, насколько наш русский крестьянин плохо прививается к морю и морской службе.
 
Едва ли три человека из ста судовой команды чувствуют себя на палубе так же хорошо, как и на земле, любят свой корабль и море и, охотно работая, представляют из себя настоящий желательный тип матроса; остальные смотрят на свою службу как на несчастную долю, на корабль – как на тюрьму, к морю не приучаются и в продолжение всей своей службы мечтают только о том дне, когда срок ее будет окончен, и их уволят домой.
 
Эта категория людей работает вяло, кое-как, так как труд на судне, лишенный для них всякого смысла, им ненавистен; если же отдельные личности этой категории и стараются, так или из страха наказаний, или с единственной целью достичь повышений, избавляющих их от тяжелой работы.

В случае свежей погоды, это стадо, с постоянной мыслью о смерти, делается совершенно ни к чему не способным и ютится где-нибудь в темных углах корабля.

Голодные, зеленые, немытые, готовые просидеть в своем углу несколько суток подряд без всякого желания посмотреть, что делается кругом, они трусят всякого размаха корабля, всякой волны, вкатывающей через борт.


Я допустил бы, что все эти качества нашего матроса – следствие дурного их воспитания во флоте и неумения начальства заставить их привыкнуть к морю, если бы не сделал заграничного плавания на учебном корабле с лучшими и способнейшими людьми, избранными для подготовки в квартирмейстеры, т. е. ближайшие помощники флотского офицера.

Конечно, на учебном корабле работали сравнительно очень хорошо, не так боялись моря, больше интересовались своим кораблем и во время шторма не ютились, подобно застигнутым грозой животным, по темным закоулкам палуб.
 
Но не надо забывать, что учебный корабль – корабль более или менее образцовый, с отличным офицерским составом и строгим режимом, и последнему-то и надо приписать большую успешность службы и меньшую возможность для команды отлынивать от своих обязанностей.
 
Начальство здесь имеет в руках сильный козырь – не удостоит ленивого ученика производством в квартирмейстеры, чего все они боятся как огня.
 
Но «как волка ни корми, он все в лес смотрит»; едва цель достигнута и ученики покидают учебное судно, получив унтер-офицерское звание, и попадают затем уже в качестве руководителей на линейный корабль, большинство из них забывает все, чему его учили, и, не чувствуя больше сдерживающей его узды, делается тем же вялым, апатичным существом, мечтающим о своей деревне, помимо которой его ничто не в состоянии заинтересовать.
 
Кончается тем, что из сотни выпущенных во флот надежных квартирмейстеров, безусловно полезных службе остаются те же 3–5 человек, которых можно найти на всяком корабле, без траты на их воспитание столько напрасного труда и денег.

Я никак не могу себе представить, чтобы жизнь матроса на судне была бы тяжелее той, которую большинство из них вело до поступления во флот, к которой им предстоит вернуться по окончании срока своей службы.
 
Вне всякого сомнения, судовая работа легче деревенской; три четверти матросов никогда и не мечтали у себя дома о той пище, которую им дают на службе, а кроме того, одевают, обувают, дают водку и заботятся об этих взрослых парнях, как не всякая мать заботится о своих детях; при всем этом матрос получает еще на руки деньги.

Казалось бы, надо радоваться и благодарить Бога за все эти благодеяния, – выходит же так, что через какой-нибудь год службы нам уже больше не нравится ни пища, ни форма одежды, и так как все мы отличные законники и раньше всего узнаем, что нам полагается получать от казны, то в малейшем промедлении со стороны начальства в выдаче положенных вещей или денег мы усматриваем его желание – «обойти сироту».
 
Работать мы или совсем не желаем, или соглашаемся на это как бы из милости; недоброжелательно относимся к старанию начальства нас чему-нибудь обучить и, приучившись зато жить выше средств, под различными предлогами вымогаем у своих деревенских родственников добытые кровью и потом рубли, которые спускаем по кабакам, окончательно доводя себя до приятного состояния полузверя.

Мне случалось встречать такие экземпляры, которые уходили со службы, не потрудившись за семь лет познакомиться с названиями частей корабля, что в соседних государствах знает чуть ли не всякий, – причем эти люди не выказывали и тени стыда или сожаления.
 
Но я уклонился в сторону.
Быстро забыв о той смертельной опасности, которой подвергались во время боя и избегли так счастливо, команды наши только и говорили теперь, что о своих домашних делах, не стесняясь проклинали свою службу и все корабли мира, всеми способами отлынивая притом от работы…»

(Шуберт Борис Карлович. «На крейсерах «Смоленск» и «Олег». СПб. Изд-во «Гангут» 2009).


Печальная картина, не правда ли?!

Она мало напоминает литературные и кинематографические образы умелых, лихих и бесстрашных матросов, всегда готовых помереть «за веру, царя и Отечество»…
Надо сказать, что сам мичман Шуберт тогда много лет плавал на различных типах кораблей царского флота.

Вот некоторые штрихи его биографии:
Морская служба Б.К. Шуберта началась на Черном море – он был вахтенным начальником старого крейсера I ранга «Память Меркурия» с мая 1901 по май 1903 г., причем с октября 1902 г. преподавал в Черноморской учебной команде строевых квартирмейстеров.

Когда подошла пора обучения очередной смены в практическом плавании, Борис Карлович, в мае 1903 г., был отправлен с ротой учеников в Кронштадт, на крейсер II ранга «Крейсер».
После начала РЯВ,  мичман Шуберт назначается штурманом на пароход Добровольного флота «Смоленск», отправляющийся в секретную экспедицию.
 
Корабль проходит Босфор и Дарданеллы, пересекает Средиземное море и, миновав Суэцкий канал, в Красном море поднимает Андреевский флаг, таким образом, он становится вспомогательным крейсером, рейдером русского флота в Индийском океане.
Его цель – задержание судов, везущих из Европы в Японию контрабандные грузы военного назначения.

Как известно, операция вспомогательных крейсеров  «Петербург» и «Смоленск» завершилась провалом – под влиянием огромного дипломатического скандала, разразившегося в Европе, в связи с этими действиями русских рейдеров, все задержанные ими «купцы» были отпущены.

20 января 190 г., мичман Б. К. Шуберт был переведен на должность вахтенного начальника на крейсер первого ранга «Олег».
На этом корабле молодой офицер принял участие в Цусимском сражении 14–15 мая 1905г., был ранен осколком в голову.
Уже в нейтральной Маниле стало известно о том, что еще 17 апреля Борис Карлович получил очередной чин – лейтенанта.

По окончании войны, когда «Олег» возвращался на Балтику, Шуберт уже исполнял обязанности старшего штурмана.  4 сентября 1906 г. он вышел в запас.

В  1907 г., в Петербурге вышла в свет его книга «Новое о войне. Воспоминания о морских походах 1904–1905 гг.», подписанная Б. Ш-т.

Так что Б.К. Шуберт повидал немало наших моряков: и лучших из них, обучавшихся на квартирмейстеров, на учебных кораблях, и опытных «добровольцев» на «Смоленске», и обычных, строевых матросов на крейсере «Олег», видя их как в мирное время, так и в ходе похода эскадры адмирала Рожественского и Цусимского сражения.

Так что он имеет полное право на свои суровые оценки и горькие выводы об их поведении…


Давайте посмотрим на мнение другого русского офицера, лейтенанта П.А. Вырубова, геройски погибшего на флагманском броненосце «Суворов» в ходе Цусимского сражения.
Он, во время  перехода Второй Тихоокеанской эскадры из Либавы к Цусимскому проливу, регулярно писал письма своему отцу.
В 1910 году эти письма были опубликованы.

В феврале 1905 года эскадра долгое время стояла у Мадагаскара, на рейде Нози-бе, ожидая дальнейших распоряжений от Николая Второго.
Офицеры и нижние чины с русских кораблей, регулярно посещали местных аборигенов и многие негры даже неплохо освоили русский язык, торгуя с ними.
И вот какие впечатления от них остались у лейтенанта П.А. Вырубова:
 
«1 февраля предпринял даже целую экспедицию… по негритянским деревушкам, расположенным по берегу о. Нози-Комба.

Удивительно интересные здешние черномазые!
Хотя мы чуть не подверглись солнечному удару, но зато видели пропасть любопытного.
Туземцы на диво веселый и добродушный народ.
 
По интеллектуальному развитию они стоят много выше наших мужиков…»

Неожиданный и обидный для нас вывод, согласитесь?!
Понятно, что Вырубов сравнивал «интеллектуальное развитие» тамошних негров не с какими-то абстрактными «нашими мужиками»,  которых он толком и не знал, служа всю жизнь на флоте, а со своими подчиненными матросами, которые как раз и были выходцами из простого народа.

Характерно, что лейтенант Вырубов, также как и мичман Б.К. Шуберт ранее плавал на учебных кораблях, на которых готовил будущих  флотских квартирмейстеров, т.е. тех, кто выделялся в лучшую сторону по своему развитию и поведению.
И тоже, как видим, был очень невысокого мнения о них…

А что уж говорить о худших?!
Тот же лейтенант Вырубов, в своем последнем письме, из бухты Ван-Фанг 21 апреля 1905 года, рассказывает отцу о таком случае:

«Недавно я чуть не задушил на смерть человека голыми руками. Дело было на пароходе “Eridan”, во время разгрузки провизии для кают-компании.
 
5 апреля команда “Орла” перепилась и страшно бесчинствовала. Один пьяный матрос бросился с кулаками на капитана 2-го ранга Г.
Тот отбил нападение, но в это время свихнул себе ногу, а матрос обхватил его руками и старался повалить на палубу.
Я немедленно бросился на помощь Г.
Так как матроса нельзя было оторвать, то я схватил его за горло и душил, пока тот не закричал и не разжал рук, после чего бросил его на палубу.


Вообще, команда с “Орла” ведет себя ниже всякой критики, и адмирал решил за них приняться серьезно.
Моего матроса расстреляют по приходе во Владивосток.
 
Как на зло, на “Орле” на Пасху был небольшой беспорядок, адмирал поехал туда и навел на нем порядочного страха, орал он, как никогда, и наговорил таких вещей и в таких образных выражениях, что доставил нам развлечение по крайней мере на сутки.

Ю, и Ш. страшно влетело, попало и офицерам, но те очень довольны, так как теперь у них руки развязаны и они могут подтягивать команду, а то Ю. своим отношением к команде совершенно ее развратил и лишил офицеров всякого авторитета».

Как вам это нравится?!
 
За месяц до Цусимы на одном из новейших броненосцах эскадры творится такой «бардак» что на корабль ЛИЧНО прибывает вице-адмирал Зиновий Рожественский, (для этого он в первый и последний раз (!) за все плавание покинул борт флагманского «Суворова»). 

Рожественский  устраивает там страшный разнос  командованию «Орла», который «доставил развлечение, по крайней мере, на сутки» слышавшим это офицерам эскадры.
Это мало помогло и при перегрузке провизии «команда “Орла” перепилась и страшно бесчинствовала», а один из пьяных матросов даже начал избивать (!!!) капитана второго ранга.

Ничего подобного на японских кораблях адмирала Того нельзя было и вообразить…

Офицеры «Ю. и Ш.», инициалы которых в своем письме  упоминает Вырубов, это командир броненосца «Орел», капитан первого ранга Николай Викторович Юнг (умерший от ран после сдачи «Орла» японцам) и  старший офицер капитан 2 ранга Шведе Константин Леопольдович, сдавший корабль неприятелю 15 мая 1905 года.

Важно отметить, что Николай Викторович Юнг очень хорошо понимал обреченность Второй Тихоокеанской эскадры и неизбежность поражения царской России в этой войне.

Вот, что он писал своей сестре Софии Викторовне Востросаблиной (семьи у него не было)  2 января 1905 года:
"Вот действительно будет истинное счастье для бедной России, когда закончится война, так бессмысленно начатая благодаря слабоумию и недальновидной политике.

Как было больно и жалко смотреть и слушать нашего принципала, провожавшего нас в Ревель и говорившего, что мы идем сломить упорство врага и отомстить за "Варяга" и "Корейца".

Сколько в этих словах и детского, и наивного и какое глубокое непонимание серьезности положения России..."

А 2 марта 1905 года он дополняет свои горькие выводы:

"Надо признать, что кампания проиграла и бесполезно продолжать ее.
Это не простая победа японцев, а победа грамоты над безграмотностью: в Японии нет ни одного человека неграмотного, тогда как Россия одна из самых неграмотных стран.

Наши верхи всегда думали, что в этом вся сила России, ну а дело-то теперь показало другое..."


Длительная стоянка у Мадагаскара и вынужденное безделье разлагающе действовали на офицеров и матросов эскадры.
«Офицеры с «Суворова» пьянствовали и играли в карты на берегу.
 
На «Суворове» негры-торговцы взяли у одного матроса пять франков и, ничего ему на эти деньги не дав, хотели уплыть на своем кататамаране.
Матрос бросился, в кишевшую акулами воду, прямо с борта броненосца и поплыл за неграми.
Поднялся переполох.
Матроса вытащили, негров задержали, избили и отобрали у них все деньги…


16 января 1905 года  на «Суворов» к адмиралу Рожественскому прибыл губернатор колонии с жалобой на разгульное поведение русских офицеров на берегу.
Губернатор особенно просил пресечь крупные азартные игры в многочисленных казино.
Адмирал запретил съезд на берег офицерам и отдал приказ проверить наличность в кассах на всех кораблях…

Начали буянить матросы и прапорщики.
На кораблях свирепствовало пьянство.
Офицеры приобретали спиртные напитки легально в буфете своей кают-компании, а матросы доставали их тайно на берегу или с иностранных коммерческих судов.
Офицеры, съезжавшие на берег большей частью в «вольных костюмах», старались не замечать безобразий матросов.

Матросы, почувствовав слабость дисциплины, перестали признавать авторитет офицеров и «гуляли» на берегу, уже никого не стесняясь, а в ответ на сделанные им замечания лезли в драку…

Пьяные матросы, как «трупы на поле битвы», валялись на улицах Носси-Бэ.
Участились драки: били негров, дрались между собой, били офицеров.
Патрули были бессильны.

Приказы адмирала Рожественского донесли до наших дней яркие картины разложения вверенной ему эскадры:


Крейсера 2 ранга «Урал» прапорщик по механической части Зайончковский, спущенный 23 сего января на берег в офицерской форме, напился пьяным до скотского состояния и в бесчинстве со столь же пьяными матросами с госпитального судна «Орел» был избит по морде в кровь...

Матросы миноносца «Грозный» учинили погром туземцев.
Не взирая на слезы и вопли негров, матросы разносили хижины, разбрасывая скудное имущество туземцев...
 
Буянов и пьяниц приговаривали к тюрьмам, дисциплинарным батальонам, карцерам, к исключению из кают-компаний с лишением офицерских званий, к аресту в каютах и даже к церковному покаянию.(!!!)
Ничего не помогало.

Адмиралу посоветовали для острастки публично повесить несколько наиболее злостных нарушителей дисциплины. Помолчав несколько минут, Рожественский ответил:

«Я не могу приговаривать к смерти людей, идущих на верную смерть».

Как видим, не таким уж безжалостным «зверюгой», как его нередко изображают, был адмирал Зиновий Рожественский…


Ну и чтобы завершить примеры удивительной «интеллектуальности» немалой части, даже образованного населения царской России, приведем пример из воспоминаний другого офицера с броненосца «Орел», лейтенанта Л.В. Ларионова.

Рассказывая (в основном с большим уважением) о своих сослуживцах с «Орла», он вспоминает следующий комический эпизод с участием корабельного священника, отца Паисия.
« Это -  монах из Сергиевской Пустыни под Петербургом.
Пожилой с рыжей бородой. Абсолютно некультурный человек.
Однажды слышу шум в его каюте. Зашел.
Оказывается Паисий со своим вестовым спорит.
Паисий по карте всех ж.д. России от Петербурга до Владивостока ищет наш путь в Японию, а вестовой ему доказывает «здесь же земля, а мы по воде идем, тут значит и искать нечего».
Я их ПОМИРИЛ, провел в свою каюту и показал, как мы идем и как мог, разъяснил.
Вестовой понял лучше».

Надо полагать, церковные иерархи выбрали не самого «дремучего» монаха для назначения священником на новейший броненосец царского флота, отправляющийся для разгрома супостата и завоевания господства над Японским морем?!

А  вот – поди ж ты.  Наверное, он офицерам и матросам «Орла», в своих проповедях,  рассказывал, что Земля плоская и стоит на трех слонах, а те -  на черепахе…
 


(Надо бы подчеркнуть один характерный нюанс.

Читая многочисленные воспоминания русских морских офицеров, я обратил внимание на то, что они запросто и повседневно употребляют слово «ПЛАВАЛ», говоря о себе и своих морских походах, не испытывая никаких комплексов, при его использовании.
Сейчас же, в среде моряков, это выражение считается моветоном.

Сухопутного простофилю, употребившего данный глагол, непременно поправят и объяснят, ЧТО именно плавает на воде.
 
А моряки и корабли только  «ХОДЯТ» по морям!!!

Оказывается, ранее эти словесные «понты» вовсе не были приняты  в среде дореволюционных русских моряков, многие из которых тогда совершали труднейшие кругосветные плавания.

 Думаю, что появились эти морские «приколы» в революционные годы, среди тогдашних «братишек», которые, кстати,  и вовсе почти нигде тогда не плавали...)


Ну, да ладно, вернемся к малоизвестному у нас эпизоду с попыткой организации рейдерства нашими быстроходными вооруженными пароходами «Смоленск» и «Петербург» в водах Индийского океана.

Задумка эта была неплохой: используя прекрасные мореходные качества и скорость этих кораблей, под видом обычных «купцов» Добровольного флота, перебросить их из Черного моря, через Средиземное море и Суэций канал, в Красное море, а затем и на просторы Индийского океана.

Там они должны были вооружиться, поднять Андреевские флаги и превратиться во вспомогательные крейсера русского флота. Они будут останавливать, досматривать и захватывать те суда нейтральных государств, которые везли в Японию военную контрабанду.


(Точно такую же задачу, кстати, должны были выполнять четыре вспомогательных крейсера Балтфлота:  "Дон", "Урал","Терек" и "Кубань", специально дооборудованные и вооруженные в Либаве.
Их классифицировали как крейсера 2-го ранга.
Зоной ответственности балтийских рейдеров была определена Атлантика до островов Зелёного мыса.
Об этом шла речь в предыдущей главе.

К сожалению, миссия этих крейсеров, также как и миссия «Смоленска» и «Петербурга», так же окончилась полным провалом.

А вот немецкие рейдеры, в начале ПМВ, действовали в Индийском океане исключительно эффективно и инициативно.
Им удалось задержать, захватить или утопить много английских и нейтральных судов с контрабандой.
 
Знаменитый «Эмден», например, сумел захватить русский пароход «Рязань», обстрелять береговые нефтехранилища Мадраса, и даже утопить (прямо в гавани Пенанга) русский бронепалубный крейсер «Жемчуг», который имел более мощный главный калибр, чем «Эмден» (8;120 мм), но оказался совершенно неподготовленным к внезапному нападению: командир корабля, капитан 2-го ранга барон Черкасов находился на берегу, на свидании со специально приехавшей к нему в Пананг (!!!) женой.
(Интересно, что телеграфные переговоры об этом свидании с супругой  Черкасов вел открытым текстом).

Вахтенный офицер «Жемчуга» спал, его разбудили, когда дозорные доложили о приближении неопознанного крейсера, но на верхнюю палубу подняться он не успел, а команда несла службу по обычному якорному расписанию.
Первая торпеда поразила русский крейсер в районе кормы, за последней трубой и он стал быстро оседать, набирая воду.
 
«Эмден» начал разворот, за это время «Жемчуг» успел сделать несколько ответных выстрелов, но не добился ни одного попадания.
Вторая торпеда, пущенная из аппарата левого борта, попала в носовую часть, вызвав детонацию боезапаса.
 
В результате мощного взрыва «Жемчуг» разломился пополам и затонул в течение нескольких минут.
Из 340 человек команды корабля погибло 82 и было ранено 115.
Вот к чему приводит расхлябанность и ротозейство в военное время…

На выходе из гавани «Эмден» потопил еще и французский миноносец «Мушкетон».

Вот, что такое инициатива и предприимчивость командира, вкупе с отличной дисциплиной и морской выучкой его экипажа.)


Совсем по-другому сложилась миссия «Смоленска» и «Петербурга».
Одним из ключевых факторов ее успеха д.б. помощь от русского морского агента в Суэце, бывшего капитана Добровольного флота «графа Леливы», который обязан был  обеспечивать наши рейдеры информацией, связью, кодами к шифрам и т.п. вопросами.
К сожалению, как нередко бывает в России, все изначально было организовано из рук вон плохо.
 
Вот как это описывает Б.К. Шуберт:
«Конечно, для успеха дела было необходимо, чтобы агент этот не был бы подозреваем в соучастии с нами, а на это-то и нельзя было рассчитывать, так как много лет командуя пароходами Добровольного флота, а потому и очень часто бывая в Порт-Саиде и Суэце, «граф Лелива» был здесь хорошо известен под своим настоящим именем и уж одно то, что он вдруг переменил фамилию и поселился в Суэце, возбуждало у всех справедливые подозрения; подозрений этих, однако, еще не высказывали, выжидая для того, может быть, более подходящий момент.

Кроме того, г. П-кий, как выяснилось впоследствии, оказался совсем не на месте, так как проявил неумение и совершенное равнодушие к делу, ему порученному: мы не только не получили через его посредство никаких сведений за все 17 дней нашего крейсерства в Красном море,  ни одного письма и ни одного фунта провизии, а те арабы, которые были им наняты и посажены к нам в Суэце, с которыми рекомендовалось «обращаться вежливо и кормить хорошо», – оказались никуда не годными авантюристами, которых мы скоро изгнали….»

А вот как этот г-н П-ский (он же «граф Лелива») обеспечил наши рейдеры шифрами:
«Наконец показалась фелюга; сидевшие в ней люди махали красным флагом, что по условию должно было обозначать присутствие в ней наших арабов, оставленных в Ходейде. Подождав приближающуюся фелюгу и приняв арабов, которые действительно приехали не с пустыми руками, мы снова дали ход.

Увы, полученные телеграммы, ожидаемые нами с таким нетерпением, остались для нас загадкой, так как ни один из имевшихся на судне шифров не был в состоянии помочь раскрыть их смысл!»



Теперь посмотрим на «качество» вооружения и снабжения этих кораблей Черноморского флота, отправленных для выполнения важнейшей секретной задачи на коммуникациях снабжения противника.

(Нужно понимать, что никакие вооруженные корабли, в военное время, из Черного моря через Босфор и Дарданеллы пройти  не имели права.
Поэтому наши будущие рейдеры шли под видом обычных торговых судов, а их орудия и прочее вооружение хранилось в трюмах, и было установлено только в Красном море, когда они подняли Андреевские флаги, как боевые корабли).


И вот что там неожиданно выяснилось:

«Днем была сделана пробная стрельба из орудий, причем три 75-мм орудия после выстрела не дали отката.
 
Патроны, отпущенные нам из Севастопольского порта, оказались очень неважными: многие из них, будучи по диаметру шире канала орудия, не годились совсем, другие же – 120-мм гранаты – рвались у самого дула пушки, производя этим самый неожиданный и небезопасный эффект.

Неисправные орудия удалось потом наладить, но вообще я должен сказать, что Севастополь снабдил нас отвратительно как различными запасами, так и командой, и не будь «Смоленск» совершенно новым пароходом, со всем необходимым от Добровольного флота, никогда бы ему не удалось проплавать такой долгий срок, не пользуясь услугами портов.

В Севастополе к нашим крейсерам был всецело применен любимый прием портовых и экипажных властелинов – спихивать с себя всякую залежалую дрянь, пропадать которой в складах и казармах все-таки не резон.
 
Они рады были представившемуся случаю так снабдить наши два крейсера, суда чужого ведомства, с которых-де и взятки гладки, и, конечно, никому и в голову не приходила мысль, что этим наносится вред общему русскому делу, русским судам, судам собственно не военным и могущим очутиться в таких критических обстоятельствах, когда каждый негодный патрон, каждый фунт испорченного мяса могут повлечь за собой гибельные последствия…»


Почему всего этого безобразия не проконтролировали  или «не заметили» многочисленные высокообразованные и высокооплачиваемые адмиралы  Черноморского флота, остается только догадываться.

Но еще ХУЖЕ обстояли дела с экипажами этих кораблей, которые, по словам Шуберта, оказались настоящими «отбросами»:

«А команда?
Нам дали отбросы всех экипажей черноморской дивизии – людей, почти исключительно призванных по случаю войны из запаса, людей вялых, забывших то немногое, что они знали когда-то на службе.
 
90 % этого сброда были люди порочные и штрафованные, отбывшие в свое время самые тяжкие наказания.

Люди эти, конечно, нисколько не интересовались ни нашим походом, ни общим ходом военных событий, – единственное их желание было вернуться домой на родину, и каждая миля поэтому, удаляющая крейсер от родных берегов, делала их настроение все хуже и хуже.

Команда наша не умела ни работать, ни даже веселиться.
Вечно хмурые, с выражением затаенного негодования на недовольных лицах, они работали как мухи, никогда не веселились и бесконечно ссорились друг с другом из-за всякого пустяка.

Господи, – думалось мне, – что же это будет, когда нам придется воевать не с беззащитными купцами, а с настоящим вооруженным врагом?
 
И вот, такими-то людьми укомплектовали крейсера в Севастополе, – худшей услуги не могли сделать и японцы!»

После того, как «Смоленск» все же захватил, в качестве призов, несколько кораблей с военной контрабандой, в Европе начался скандал и царское правительство трусливо «сдулось», приказав вернуть ВСЕ захваченные трофеи их владельцам.
Вот, что об этом пишет Шуберт:

“Из газет мы узнали, что все наши призы возвращены владельцам в Порт-Саиде или Суэце, – одна «Малакка» только дошла до Алжира, но и ее здесь постигла та же участь; на действия наших крейсеров, по почину Англии, Европа смотрела как на разбой, и правительство наше на грозные запросы Англии ответило, что не знает, где мы находимся, а потому не может со своей стороны сделать что-либо, чтобы заставить нас вернуться на родину.

Иными словами, правительство от нас отказывалось, безмолвно предоставляя всеведущей владычице морей нас отыскать и водворить восвояси…


Разве так-таки и не было больше дела для двух быстроходных, вооруженных пароходов, могущих продержаться в море, не пользуясь услугами портов, свыше 60-ти дней? Отчего было не попытать счастья на линии Сан-Франциско – Япония, где мы могли бы появиться как снег на голову…

На крейсерах имелись всевозможные приспособления для порчи подводных телеграфных кабелей – драги, кошки и проч. – неужели ж больше не считалось возможным использовать эти инструменты и, оборвав кабели, соединяющие Японию с материком, поставить врага в критическое положение?

Все было кончено.
 
Правительство, сделавшее было такой решительный шаг для борьбы с неприятелем, не брезговавшим никакими средствами для достижения успеха, после первой же угрозы сыграло назад, спихнув с себя всякую ответственность за происшедшее по его же инициативе, как будто нельзя было предвидеть заранее протеста держав, как будто кому-нибудь может нравиться, когда его публично укоряют в нечестном и нелегальном поступке!

…угрозы держав, признавших наши действия разбойничьими и пугающих войной и без того сбитую с толка Россию, – все это совершенно расстроило предприятие и привело его к недостойной комедии, уронившей в глазах всего мира достоинство России…»


Как видим, царское правительство (да и лично Николай Второй, без ведома которого такие операции никто бы не отменил), фактически предали экипажи этих двух русских рейдеров, «умыв руки» и заявив что не может повлиять на их действия и приказав вернуть все захваченные ими «призы».
 
Такую же предательскую политику по отношению к своим Вооруженным Силам, не раз демонстрировали и Горби, и ЕБН, в нашем недавнем прошлом.
Воистину, трагические уроки истории наши «вожди» не учили, не знали, и знать не хотели…


Давайте теперь обратимся к свидетельствам другого русского офицера, участника русско-японской войны, капитана второго ранга  Владимира Ивановича Семенова.


Капитан 2-го ранга В. И. Семенов не только воевал в составе Первой Тихоокеанской эскадре, во время обороны Порт-Артура, но и позже поучаствовал в походе Второй Тихоокеанской эскадры, потому что «не мог сидеть сложа руки, когда другие дерутся», как он сам говорил..
При этом он регулярно (иногда поминутно) делал записи в своем дневнике, который позже превратил в роман.

Важнейшее его произведение — трилогия «Трагедия Цусимы» по собственным дневникам: «Расплата», «Бой при Цусиме», «Цена крови» (1906—1909). Книга была переведена на девять языков, еще при жизни автора, её цитировал сам триумфатор Цусимы — адмирал Того.

Книга очень откровенная, написанная «по горячим следам» тех трагических лет, и она открывает многие тяжелые страницы нашей истории, о которых не очень-то любят вспоминать нынешние (да и царские)  публицисты.


К примеру, оборону Порт-Артура у нас было принято описывать в восторженно-героических тонах, дескать чуть ли не все его защитники, поголовно, были героями и только генералы Стессель и Фок предательски сдали крепость неприятелю.
Конечно же, тысячи солдат, матросов и офицеров там показали себя стойкими бойцами, героически сражавшимися с врагом.

Разумеется, многие простые матросы, сохранившие честь и понятие о присяге и воинском долге, оценивали своё пленение и капитуляцию Порт-Артура, как страшный позор и национальную катастрофу.
 
Вот что вспоминал об этом  участник обороны Порт-Артура капитан 1 ранга Б. И. Бок:
«Бегом бросился я назад на брандер.
Объявив команде о сдаче крепости, взял лодку на буксир катера, отвел на глубину и лишь когда она, захлебнувшись через открытый люк и пуская пузыри воздуха, пошла на дно, окончательно понял всю грандиозность постигшей весь флот катастрофы.

— Что же, ваше благородие, — вдруг прервал общее тяжелое молчание мой машинист — теперь, значит, нас всех казнить будут?
— Кто будет казнить? — не понял я.
— Да ежели не японцы, так свои, — убежденно ответил он. — Крепость–то сдали.
Какая простая и ясная мысль.
Крепость сдали — значит, следует казнить всех до единого. Иначе и быть не может.
Все виноваты, что не исполнили свой долг до конца.

Как мог и как сам понимал, разъяснил я команде, что за сдачу крепости отвечать будет начальство.
Мы же исполняем только его приказ и потому нас судить не за что.
 
Говорил, а по их глазам видел, что, хоть и полегчало немного у них на душе, а всё же до совести их не доходят мои рассуждения.
Да и у самого–то ощущение позора сдачи было так сильно, что, казалось, всё пропало и жить больше не к чему».

Но, увы, были и совсем другие примеры
Вот что о моральном духе защитников Порт Артура  говорится в книге капитана 2-го ранга В. И. Семёнова «Расплата»:

«3 апреля пришел «Eridan», первый пароход из Сайгона…
На том же пароходе прибыли лейтенанты К. и М. и машинист-воздухоплаватель.
 Последние двое сидели в Порт-Артуре до самого конца.
 
В качестве больных не были забраны в плен, но эвакуированы в Шанхай на попечение русского правительства.
Оправившись от болезней, устремились на Вторую эскадру.
 
Рассказывали нехорошие вещи, так что их «просили» (запрещение - было бы в наших обстоятельствах пустым звуком) не особенно распространяться, чтобы не подрывать и без того некрепкого духа.

     По их словам, поведение Стесселя было весьма далеко от геройства. Единства, сплоченности не было.
Настроение масс, подмеченное мною еще в июле, - недоверие к словам и заверениям «начальства» - только прогрессировало.
Со смертью Кондратенко пал последний авторитет.
 
Убеждение, что «начальство» только «отыгрывается» за счет пушечного мяса, что «все равно, не стоит», - росло и ширилось...
В последние дни дралось не более 5000 человек, а сдаваться пришло совсем здоровых 23 000...

Происходили ужасные сцены - драки, даже убийства, - мотивом которых было: «где ты, подлец, прятался?..»


      Действительные защитники фортов, изнуренные голодом, одетые в лохмотья, не могли, придя в город, равнодушно видеть складов обмундирования и продовольствия, приготовленных к сдаче японцам «под оправдательные документы»...
Многое было разбито, разграблено...»

Сложно что-либо добавить к этому…


Обратите внимание на то, что японцы не слишком стремились забирать в плен всех наших защитников крепости.
Как видим, больных офицеров японцы легко отпускали под их честное слово, что они больше не будут участвовать в боевых действиях.

Другое дело, что некоторые господа офицеры, давшие японцам это самое «честное слово»,  не очень-то стремились его выполнять и снова записывались для участия в боевых операциях на войне.
Мне трудно как-то однозначно комментировать это.
 
С одной стороны похвально, что эти господа офицеры в военное время рвались на фронт, сражаться с врагом, а не отсиживались в тылу, как делали многие другие.

А с другой стороны – как же их «честное слово», добровольно данное о неучастии в этой войне?!   
Помните знаменитый слоган: «Сердце – женщине, жизнь – Родине, а честь – никому!» 
Что делать с нарушением своего же «честного слова» (и потерей чести) в данном случае?!

Японцы за такую «потерю лица» просто вешали нарушителей.

Во время Цусимского сражения, капитан 2-го ранга В.И. Семенов будучи  раненым, был захвачен в плен, при сдаче японцам миноносца «Бедовый», вместе с тяжело раненым адмиралом Рожественским.
Семёнов так вспоминал об этом:

«Помню только, как, лежа на диване, прислушивался к звукам выстрелов, к свисту снарядов... и соображал, что это стреляют «они», а мы не отвечаем...
Потом у нас застопорили машины. Пальба прекратилась...
В чем дело?.. Вспоминались какие-то отрывочные слова о флаге Красного Креста, о парламентерском флаге...


И вдруг мысль, ясная, отчетливая, во всей своей наготе - мелькнула в мозгу: «Да ведь они сдаются?!»
... буду беспощадно откровенен не только по отношению к товарищам по несчастью, но и по отношению к самому себе...

В этот роковой момент я не думал ни о чести андреевского флага, ни о славе России и ее флота, - я думал только о себе...

«Сдаются!.. А я-то? Ведь я с «Дианы»! Хорошо, если расстреляют, а то... и повесить могут!.. Нет! - лучше сам...»

Я сорвался с дивана, схватил мой (мой собственный) браунинг, висевший на крючке для фуражек, отчаянным усилием взвел пружину... Осечка...
Протянул опять. Проклятый патрон выскочил, но как раз в этот момент в кают-компанию спустился доктор и сердито взял меня за руку...
Сопротивляться я не мог...

«Не судьба... - мелькнуло в голове. - Будь что будет...

Достаточно знакомый с нравами и обычаями японцев, я был уверен, что они притянут меня к ответу и не удовлетворятся (чисто формальной) отговоркой, будто я уехал с «Дианы» накануне ее официального разоружения и не числился в списке «интернированных» офицеров…

          Фактически я был офицером с корабля, разоружившегося в нейтральном порту, и вновь принявшим участие в военных действиях...
          Тут суд короток, а приговор ясен...
          Уж если англичане не задумались расстрелять Шефферса, захваченного в плен тяжело больным, которого к месту казни принесли на носилках, - то постесняются ли японцы?..

          Эта мысль меня мучила... И, собственно, не мысль о смерти, а о... способе.
- «Повесят! Какая гадость!..»
Опасения мои вовсе не были плодом расстроенного воображения, лихорадочного бреда.
 
Имелись факты, подтверждавшие всю неумолимость японцев в подобных случаях: называли офицера, который, «разоружившись» (или будучи «интернирован») в Чифу, пытался на частном пароходе пробраться во Владивосток, но был захвачен и, несмотря на то что даже намерение его вновь принять участие в военных действиях ничем не было доказано (он говорил, что просто стремился на Родину), все же был приговорен к восьми годам каторги».

Как видим, в таких случаях японцы «не шутили», считая, что нарушивший слово чести достоин того, чтобы с ним поступали бесчестно (а повешение всегда считалось позорной смертью для офицера).


Спасло Семёнова от этой смерти наше родимое разгильдяйство:
«Дело в том, что (по какой-то случайности) мое назначение старшим офицером на «Диану» не было опубликовано в Высочайших приказах по морскому ведомству, почему и в списках адмиралов и штаб-офицеров (официальное издание Главного морского штаба), исправленных по 1 июля 1904 года, я все еще значился старшим офицером транспорта «Ангара», а в тех же списках, исправленных по 1 января 1905 года, числился уже состоящим «при штабе командующего 2-й эскадрой флота Тихого океана».

Надо заметить, что японцы, у которых дело разведки поставлено идеально, тщательно следили за движением личного состава нашей армии и флота на основании официальных документов, конечно, не допуская и мысли о возможности в них каких-либо ошибок или пропусков.

В моем положении эта осведомленность японского Главного штаба послужила мне на пользу.
Для них я был старшим офицером транспорта «Ангара», ухитрившимся как-то сбежать из Порт-Артура ранее его сдачи и попасть на вторую эскадру».


Чтобы были понятны эмоции В.И. Семёнова, надо объяснить следующее.
В Порт-Артуре он, после «Ангары», был назначен старшим офицером на крейсер 1-го ранга «Диана»   (систершип знаменитой «Авроры»).
 
На его счастье, приказ об этом назначении, почему-то,  не был опубликован.
«Диана» после неудачной попытки Артурской эскадры прорваться во Владивосток, ушла в Сайгон, где и была интернирована до конца войны.
Семёнов рвался на войну с японцами и самостоятельно сумел добраться оттуда до Либавы, где Рожественский, (который его хорошо знал) принял его в состав 2-й Тихоокеанской эскадры.
 
Вместе с ним Семёнов и оказался в плену, после цусимского разгрома.
Если бы японцы докопались, что Семёнов был старшим офицером «Дианы», его запросто могли и повесить.
Так что ему ОЧЕНЬ повезло.
 
Доблестный боевой офицер и талантливый писатель, Владимир Иванович Семенов был настоящим героем этой роковой войны.
Как уже говорилось, Семенов командовал миноносцем в Порт- Артуре, потом был старшим офицером на транспорте «Ангара», а затем — на крейсере «Диана».
 
После боя 28 июля «Диана» пришла в Сайгон, где была интернирована. Однако доблестный Семенов, переодевшись в штатское, бежал из Сайгона и, проехав полсвета, постоянно  рискуя быть арестованным французскими и английскими властями, сумел через Марсель, Париж и Берлин добраться до Либавы, обуреваемый только одним желанием — сражаться с врагом, участвовать в этой войне до конца.

 Он прекрасно знал, что сам он, будучи интернированным, не имеет права даже на статус военнопленного.
Он стал единственным старшим офицером русского флота, участвовавшим в бою 28 июля в Желтом море и в Цусиме.
Однако его богатейший боевой опыт не был использован.
Оклеветанный Семенов был исключен со службы. Его трилогия «Расплата», в полном смысле написанная кровью, выдержала несколько прижизненных и посмертных изданий...


В этой главе мы, в основном, рассматривали недостатки у нижних чинов царского флота и различные претензии к ним.

В следующей главе постараемся разобраться, как в годы РЯВ показали себя господа офицеры и генералы, какие в их среде были традиции, подвиги и ошибки.