Неверноподданный в Старом Свете. Глава XV

Перейти к началу романа: http://proza.ru/2026/02/05/1554
Перейти к предыдущей главе:  http://proza.ru/2026/04/10/285


15. Семейная ссора и её последствия

После смерти Поланского Рая стала гораздо мягче. Любовь к отцу уже не мешала ей быть женой, и Боря решил, что теперь уговорить её на эмиграцию будет значительно легче. Нужно лишь подождать, пока она придёт в себя и освоится с новой реальностью, а чтобы не терять времени, он решил вновь заняться английским. Он стал слушать БиБиСи, однако очень скоро с неудовольствием обнаружил, что исполненные собственного достоинства подданные английской королевы говорят слишком быстро и с совершенно непонятным ему акцентом. Тогда он переключился на голос Америки, но янки оказались ничуть не лучше. Он хорошо понимал только радио Москвы, однако для этого совсем не требовалось знать иностранный язык. Любой советский подданный, читавший газету «Правда», мог точно сказать, что именно и в какой последовательности вещает кремлёвский пропагандист, на каком бы языке он ни говорил.
Потерпев неудачу в устной практике, Боря купил сборник английских детективов, но в романах использовался тюремный жаргон, ненормативная лексика и местный диалект. Он не знал ни того, ни другого, ни третьего, и это окончательно его расстроило. Конечно, он учил английский лишь в зрелом возрасте и не мог рассчитывать на прочные и длительные знания, но даже то немногое, что он приобрёл, терять было обидно. Это чувство проникло в его подсознание, и иногда ему снился один и тот же сон: пляшущие английские буквы в диком хороводе складывались в слова и предложения. Он не мог вспомнить значение этих слов, хотя твёрдо знал, что встречал их раньше. Напрягаясь, он находил точный перевод, но слова тут же начинали кружиться, меняться местами и жаловаться на то, что их насильно втискивают не туда, где им положено находиться по правилам грамматики. Они корчились от боли, кричали и стонали. Однажды, когда он проснулся от этого кошмара, крик продолжился наяву: какие-то пьяницы затеяли драку прямо под его окнами. Он посмотрел сначала на дочь, потом на жену. Обе мирно спали, он же заснуть не мог и уже не в первый раз стал думать, как лучше всего восстановить те скудные знания, которые он приобрёл на курсах английского языка. Хорошо было бы устроиться на лето экскурсоводом, но вряд ли его возьмут, у него нет ни специального образования, ни красной книжки чекиста. Можно завести собаку, она наверняка будет его внимательно слушать, однако в квартире Поланских и для людей недостаточно места. К тому же велика вероятность того, что Рая будет обращаться с собакой ласковее, чем с ним. Во всяком случае, Муханов жаловался ему, что Алла целует своего пуделя с большей страстью, чем его. Нет, собаку он заводить не будет, ему нужен собеседник, а не слушатель, даже если этот слушатель будет при встрече вилять хвостом и радостно лаять. Собеседником же может быть только человек, живущий где-нибудь поблизости. Если же такового нет, придётся говорить самому с собой. Или с Ленкой, которая ещё и говорить-то толком не может.
Борис даже сел на кровати от этой мысли. Действительно, нужно разговаривать с Ленкой. Так он убьёт сразу двух зайцев: будет практиковаться сам и научит её. И как он только не подумал об этом раньше? Языку всегда обучают с детства. Тогда он становится родным. Борису захотелось разбудить дочь и начать уроки прямо сейчас. Момент был очень удобный: тёща уехала в дом отдыха и целый месяц не будет доставать его своими советами, а к её возвращению Ленка уже сможет говорить. Дети ведь осваивают язык гораздо быстрее, чем взрослые.
После работы он вывел Лену на прогулку и стал с ней разговаривать. Она не удивлялась и не задавала вопросов, только внимательно слушала. Боря разглагольствовал около получаса, но, не видя никакой реакции с её стороны, решил, что на первый раз хватит, и пошёл на детскую площадку. Там он сел около песочницы и отпустил дочь строить куличи с каким-то мальчиком. Рядом сидела мать мальчика и читала журнал. Увидев Лену, она сказала:
— Будьте осторожней, мой ребёнок кусается.
Борис посмотрел на симпатичную, хорошо одетую женщину, читающую последний номер популярного журнала, и усмехнулся, подумав, что это интересный способ начинать знакомство, и он обязательно возьмёт его на заметку.
— От нашей жизни не только кусаться станешь, но и волком завоешь, — сказал он.
— Я не шучу.
— Я тоже.
Женщина пожала плечами и продолжила чтение.
 — Что это у вас? — спросил он.
Она показала журнал, в котором была напечатана последняя повесть известного писателя, по недосмотру пропущенная цензурой. В библиотеке на неё были огромные очереди, и эта повесть ходила по рукам так же, как и другие произведения самиздата.
— Вы не могли бы одолжить мне журнал на одну ночь? — спросил Борис.
— Когда я сама его прочту, пожалуйста, — ответила она, посмотрела на детей и добавила, — я бы всё-таки посоветовала вам перейти в другую песочницу.
— Зачем? — удивился Боря, — пусть дети поиграют.
В это время мальчик ласково обнимал Лену, и Боря хотел спросить, от кого он унаследовал такую нежность, но, до того как Коган открыл рот, мальчик укусил Лену за ухо, и она громко заплакала. Боря подбежал к дочери, взял её на руки и сказал:
— Ваш мальчик кусается.
— А я вам что говорила? — пожав плечами, сказала женщина.
— Я думал, вы шутите.
— Теперь вы видите, что нет, — ответила она.
Ещё раз просить у неё журнал он не стал.
Несколько дней общение Бориса с дочерью ограничивалось его монологом. Затем он стал перед сном читать ей сказки и детские стихотворения. Она быстро их запомнила, а поскольку набор английских книг у него был невелик, скоро выучила почти все стихи, часто в полудрёме повторяя их за Борей. В своём педагогическом энтузиазме он общался с Леной гораздо больше, чем раньше, и гордо рассказывал о своих успехах жене. Он считал, что Лена не только грамотно выражает свои мысли на английском, но и вообще знает его не хуже русского.
Из дома отдыха Нина Михайловна вернулась просветлённая. Она уже с гораздо меньшей бдительностью следила за воспитанием внучки, почти не вмешивалась в личную жизнь дочери и совсем не обращала внимания на Борины лингвистические эксперименты. Когда она разговаривала по телефону, тон её менялся, и Боря с Раей только переглядывались, слушая её воркованье. Часто Поланская не ночевала дома, а однажды устроила обед и познакомила своего курортного приятеля с Борисом и Раей. Звали его Пётр Константинович Зубов. Он был начальником отдела на одном из крупных заводов Москвы.
Через полгода после смерти Поланского Нина Михайловна вступила во владение наследством и предложила Борису переписать «Москвич» на него, но он отказался. Он недолюбливал покойного и, хотя признавал за ним положительные качества, считал его упёртым коммунякой и ловким приспособленцем. Конечно, сам он тоже был конформистом. Юношей он осуждал представителей старшего поколения, которые в сталинские времена доносили на своих друзей и сдавали родственников. Тогда он считал справедливым, что следующая волна лизоблюдов топила своих предшественников. Потом он начал сомневаться в правильности этих взглядов и уже не был уверен, что сам ради друзей смог бы пожертвовать жизнью. Чего там жизнью, даже благополучием и то. Исключение составляли, пожалуй, жена и дочь, но проверять свои теоретические выводы на практике ему совсем не хотелось. Он стал уже не так бескомпромиссно относиться к поколению своих родителей и даже сочувствовал тестю. Ведь Поланский наверняка постоянно дрожал от страха и боялся откровенничать даже с собственной женой. Оправданий его поведению было больше чем достаточно, но одного Боря ему простить не мог: слишком уж сильно его любила Рая. Это было глупо, Боря ревновал её к отцу. Когда с Раей флиртовали его друзья, Боре это даже льстило, ведь это косвенно подтверждало правильность его выбора. Но со своими друзьями он был на равных, а Лев Абрамович находился в другой категории. Возрастной, имущественной, мировоззренческой и главное — в категории любви. Иногда Борис вообще удивлялся, что Рая вышла за него замуж. Ведь он предупреждал её, что собирается эмигрировать, а это явно противоречило интересам её отца.
И вот теперь тёща предлагала ему машину Поланского и не понимала, почему он отказывается.
— Я не хочу быть рабом машины, — говорил Борис, — вы же знаете, сервис у нас такой, что легче всё сделать самому.
— Лев Абрамович так следил за ней, что тебе не придётся ничего ремонтировать.
— Рано или поздно она всё равно сломается.
— Саша тебе поможет.
— Я не могу всё время его просить.
— Ты уникум, Боря, другие мужчины жаждут сесть за руль, а ты находишь какие-то причины, чтобы этого не делать.
— Да, вот такой я, Нина Михайловна, а, значит, водить вашу машину мне никак нельзя. Вы же не хотите, чтобы я попал в аварию и стал калекой. Останетесь вы тогда без гроша на чёрный день и с инвалидом зятем.
— Лев Абрамович ездил тридцать лет, и у него не было ни одной аварии.
— Так ведь я не Лев!
— Знаю я, знаю. Ты не Иванов, ты не Поланский, но если ты будешь осторожно ездить, даже и с тобой ничего не случится.
— Нет.
— Тогда я подарю машину Рае.
— Вам такой подарок не по карману.
— Если ты хочешь, можешь мне заплатить. Я готова брать с тебя деньги частями, у меня пока ещё есть на что жить.
— Не возь-му,;— повторил Боря, чётко выговаривая каждый слог. Нина Михайловна была уверена, что он набивает себе цену и, в конце концов, уступит, однако время шло, но ничего не менялось. Между тем Зубов говорил ей, что если на машине не ездить, то она скиснет, и её не восстановишь. Так это было или нет, она не знала, но рисковать не хотела, и, когда Володя Муханов предложил купить «Москвич», Нина Михайловна согласилась.
— За сколько вы его отдаёте? — спросил Борис. Полонская назвала сумму.
— Да вы что? Машина стоит гораздо больше!
— Откуда ты знаешь?
— Знаю, потому я у вас её и не брал.
— Возьми, ещё не поздно.
— Нет, не возьму, но найду вам хорошего покупателя.
— Я уже обещала Володе и не могу отказываться от своего слова. Тем более он и гараж хочет купить.
— Откуда у него деньги?
— Ты можешь спросить его сам, он же твой друг.
— Обязательно спрошу, но гараж вы пока не продавайте.
* * *
Отведя Лену в детский сад, Борис уже собрался домой, но Вика его задержала.
— Тебя можно поздравить, — сказала она.
— Спасибо, только я не знаю с чем.
— Твоя дочь первая в своей группе выговорила слово «трактор».
— Здорово, — обрадовался он, — вы можете мне это продемонстрировать?
— Конечно, а что ты так разволновался?
— Я с ней разговариваю по-английски и уверен, что именно поэтому она развивается быстрее, чем все остальные.
— По-английски?
— Да, я два года назад окончил курсы и теперь практикуюсь с Ленкой. Сочетаю, так сказать, приятное с полезным и изучаю классическую литературу по адапташкам для младших школьников.
— Мой зять точно так же изучает мировую живопись. Он в своё время собирал марки с картинами известных художников, а теперь передал коллекцию дочери.
— Значит, ваша внучка будет знать историю искусств.
— Если с ней заниматься, то, возможно, и будет.
— А вы занимаетесь?
— В молодости я ходила на лекции в Пушкинский музей и теперь, чтобы не забыть, даю Ире такие же уроки, как в своё время давала её отцу.
— И в чём они заключаются?
— Я объясняю сюжет картины и немного рассказываю про автора.
— А не рано?
— Простыми словами можно, но через пару лет мы с тобой должны будем скооперироваться и по очереди возить наших девочек в музеи.
— До этого ещё дожить надо.
— Нет, Боря, сначала это надо спланировать, потому что если ты доживёшь и не подготовишься, то окажешься в дурацком положении.
— А если подготовишься и не доживёшь?  — Тогда тебе уже будет всё равно.
— Вот за это я вас и люблю, Великанида Игнатьевна, — сказал Боря, обнимая её,— на всё у вас есть ответ.
Он действительно испытывал к Вике глубокую симпатию. Они всегда находили о чём поговорить и часто, выходя покурить, надолго задерживались на улице. Нина Михайловна даже ревновала зятя к своей подруге и иногда появлялась во время их беседы, приглашая обратно за стол.
— Ладно,— сказала Вика,— пойдём, я соберу детей, и ты посмотришь на плоды своего труда.
В большом зале дети уже возились со своими игрушками. Вика взяла пластмассовый трактор и, обходя малышей, спрашивала каждого, что это такое. Борис, затаив дыхание, слушал, как почти все дети, в том числе и внучка Вики, и сын Муханова, говорили «тъяктой», а Ленка несколько раз скороговоркой повторила: «трактор, трактор, трактор, трактор».
Он чувствовал себя на седьмом небе. Его распирало от гордости и, с трудом дождавшись, когда Рая вернётся с работы, он стал рассказывать ей об успехах Лены.
— Моя дочь,— говорил он, петухом расхаживая по комнате,;— мои гены, моя кровь. Голубая, между прочим. Её не спрячешь, её сразу видно. Мне даже Вика сказала, что аристократизм утаить нельзя. Ты посмотри, у Ленки интеллект в глазах светится. А развивается она быстрее своих сверстников, потому что я с ней занимаюсь. Я развиваю её способности и тренирую мозги. Я знаю, что ей нужно, я её чувствую. И хотя баба Нюра — прекрасная няня, иностранных языков она не знает, а Федя не может выговорить слово «трактор». Он так и будет вместо позавчера говорить «третёвни», а Ленка это самое позавчера скажет шестью разными способами на двух языках.
— Если ты так гордишься своей дочерью, то можешь посидеть с ней, пока я схожу к Вике на день рождения,— сказала Рая.
— Нет уж, я пойду с тобой.
— Лена нас обоих не отпустит.
— Раньше ведь отпускала.
— Раньше с ней оставалась моя мама.
— Ничего, я её уговорю,— но ещё до того, как Боря открыл рот, Лена начала хныкать:
— Не хочу одна, хочу с вами.
— Мы сегодня не можем, Леночка.
— Мне страшно, я боюсь.
— Ведь раньше ты не боялась. На прошлой неделе ты оставалась одна, помнишь?
— А сегодня боюсь, мне страшно, я хочу с вами.
— Леночка, нас пригласили друзья. Ты же встречалась в садике со своими друзьями, а теперь мы хотим встретиться со своими.
— Возьмите меня.
—Тебе там не с кем будет играть. Ирочка ночует у своих родителей. Она же послушная девочка и делает всё, что они ей говорят.
— Всё равно я не хочу одна!
— Мы скоро придём.
— Вы меня не любите!
— Ну что ты, Леночка, мы тебя очень любим!
— Нет, не любите, не любите, не любите,— захныкала Лена.
— Любим, любим, любим,— стал дразнить её Борис.
— Если бы любили, то не бросали бы меня одну!
— А мы и так тебя не бросаем.
— Вы только и думаете о своих удовольствиях.
— Что? — Борис удивлённо уставился на дочь.
— Если вы не хотите заниматься детьми, так нечего было их рожать.
— Ты ещё руки в боки воткни, будешь совсем как бабушка,— сказал Боря.
— Она вам только хорошего желает, а от вас никакой благодарности,— ответила Лена тоном Нины Михайловны.
— Ну, так я пойду,— хмыкнула Рая,— а ты побудь с дочерью, пусть она тебя жизни поучит.
* * *
Летом Нина Михайловна уехала с Зубовым в дом отдыха, но там Зубов стал оказывать внимание женщине, сидевшей с ними за одним столом. Поланская к этому не привыкла. Лев Абрамович всегда относился к ней как к ещё не завоёванной вершине. Он был юрист по призванию и в любых ситуациях старался избегать ссор. Когда Борис познакомился с Поланскими, у Льва Абрамовича, кроме работы и машины, никаких увлечений уже не осталось. Были ли они раньше, Боря не знал, но по характеру тестя мог предположить, что даже если и были, он никогда не позволял жене усомниться в своей верности. За много лет супружества она к этому привыкла и вела себя как красивая, знающая себе цену женщина. Она прекрасно выглядела и не могла примириться с тем, что должна делить внимание Зубова с кем-то ещё, а для её соседки по столу это было обычное курортное приключение. Нина Михайловна всё прекрасно понимала, но, когда думала об этом, начинала нервничать. В один из таких моментов она подвернулась и упала. У неё опять заболела уже давно выздоровевшая нога, и на следующий день она пришла на обед, чуть прихрамывая. Настроение у неё было плохое, и, придравшись к какой-то мелочи, она наговорила своей сопернице грубостей, а та, спокойно выслушав её, сказала:
— Не надо так нервничать, а то с тобой произойдёт такая же история, как с Ниной-хромоножкой, которая любила, а замуж не вышла.
Зубов не смог скрыть ухмылки, и, хотя потом он попросил пересадить их за другой столик, Поланская в тот же день позвонила Рае и сказала, что срочно возвращается домой. Ей только нужно обменять билеты. Летом, в разгар сезона сделать это было весьма непросто. Рая стала уговаривать мать остаться, однако переубедить её не смогла.
Поланская сумела купить билет только через неделю на очень неудобный поезд. К этому моменту её соперница уехала домой, а она уже помирилась с Зубовым, но билет, приобретённый заранее, был сдан, новый куплен, и произвести обратный обмен оказалось невозможным. Она позвонила Рае, назвала номер поезда и вагон и добавила, что прибывает в четыре утра, а поскольку в такую рань таксисты могут заломить неподъёмную цену, она хотела бы, чтобы её встретили. Борис попросил у Саши машину, и тот дал ему «Жигули» своего отца. Его собственная «Антилопа Гну» проходила очередную модернизацию. Не успел Боря запарковаться, как к нему подошёл парень в модной кожаной куртке и спросил, не нужно ли ветровое стекло. В то время среди наиболее дефицитных запасных частей легковых машин ветровое стекло стояло на первом месте, а воровство их стало чумой для автолюбителей. Борис только сейчас заметил маленькую трещину на стекле Сашиной машины. Наверное, кто-то пытался его снять, но в спешке или по неумению только испортил. Продавец, видно, тоже заметил дефект.
«Профессионал»,— подумал Борис.
Парень ждал ответа. Он выглядел очень интеллигентно: очки в золотой оправе, модное осеннее пальто и хорошо выглаженные брюки. Род его занятий был очевиден. Он ночью снимал стёкла у беспризорных машин и тут же их продавал. Быстро, удобно и очень прибыльно, никаких накладных расходов. Гораздо эффективнее, чем воровать колёса, которые до продажи нужно ещё где-то хранить.
Боре вдруг ужасно захотелось набить морду этому хлыщу, и сдержался он только потому, что знал: где-то поблизости находится его телохранитель.
— У меня при себе нет денег,— сказал Коган,— давай встретимся днём.
— Нет, я могу продать только сейчас.
— Хорошо, подойди ко мне минут через двадцать. Я сейчас встречу друга и одолжу у него деньги.
— Ладно,— согласился спекулянт, но, когда Боря вернулся к машине с Ниной Михайловной, никто к ним не подошёл.
* * *
Утром Нина Михайловна сама отвезла Лену в детский сад, а после работы пешком пошла с ней домой. Встреча с внучкой успокоила её. Около дома Лена увидела бабу Нюру и радостно бросилась к ней. В течение двух недель, пока в детском саду была эпидемия гриппа, Лена находилась на попечении няни. Она успела влюбиться в няньку и не отходила от неё ни на шаг. Потом, когда Лену вернули в детский сад, она ещё несколько дней просилась обратно. Борис пытался переманить бабу Нюру и специально для этого несколько раз, как бы оговорившись, назвал её Арина Родионовна. Она действительно была похожа на пушкинскую няню из советских учебников по литературе, но либо не знала, кто такая Арина Родионовна, либо притворялась, что не знает.
Поланская, увидев, как Лена радостно приветствует соседку, с трудом сдержала раздражение. Поздоровавшись с бабой Нюрой, она стала тащить Лену домой, а войдя, сразу же начала отчитывать Раю:
— Посмотри, как Лена похудела. При мне этого бы не произошло. Вы отдавали её чужим людям, у вас самих не было времени следить за дочерью. Ребёнок требует внимания и заботы, а вы готовы её оставить кому угодно, только бы пойти развлекаться. Она из-за этого вообще стала какой-то странной. Когда мы гуляли, она тыкала пальчиком в машину и каркала.
Боря засмеялся. Рая и Нина Михайловна удивлённо посмотрели на него, и даже в глазках дочери был большой вопросительный знак.
— Чему ты так радуешься? — спросила Нина Михайловна, а Рая, не дожидаясь ответа, повела Лену в ванную.
— Лена не каркает, она говорит по-английски,— ответил Боря,— сar — это машина.
— Она-то откуда знает?
— Я её научил.
— Ты? А ты советовался со специалистами?
Сказано это было таким тоном, что Борю передёрнуло. Глядя на тёщу в упор, он зло ответил:
— Нет, Нина Михайловна, не советовался, но всем мало-мальски грамотным людям известно, что лучше всего иностранный язык усваивается в детстве, а поскольку вы образованием не обременены и не знаете даже элементарных вещей, то должны поверить мне на слово.
— Я не смогла закончить институт, потому что рожала твою жену, а бумажка с печатью мне не нужна, меня жизнь научила. Я старше тебя и прекрасно понимаю, что от двух языков в Леночкиной маленькой головке всё перепутается, и она вообще не сможет говорить.
— В дворянских семьях специально нанимали учителей­иностранцев, чтобы обучать детей различным языкам.
— Дворяне могли делать, что хотели, а я не позволю так обращаться со своей внучкой!
— Мне не нужно ваше позволение, я буду воспитывать свою дочь так, как считаю нужным.
— Тогда она вырастет такой же антисоветчицей, как ты, и будет называть всех подонками и негодяями.
— В большинстве случаев она окажется права.
— По-твоему, на земле есть только один порядочный человек — это ты.
— Нет, порядочных людей много, но в Советском Союзе их чаще всего называют диссидентами, сумасшедшими или американскими прихвостнями.
— Из-за тебя Лена может стать моральным уродом!
— Может, но не из-за меня, а из-за вашей партии.
— Моя партия тебе ничего плохого не сделала.
— Она мне всю жизнь искалечила.
— Нечего на зеркало пенять, если рожа крива.
— Это у вас глаза косы, а не у меня рожа крива.
— Как ты со мной разговариваешь!
— Как думаю, так и разговариваю. Ведь коммунисты учат всегда говорить правду, вот я и следую их завету, в отличие от вас.
— Я никогда никого не обманывала.
— Вы обманули всех своих сотрудников. Вы сказали, что ваше отчество Михайловна, хотя по паспорту вы Моисеевна.
— Я сделала это, чтобы им было легче, они люди простые, таких имён не слышали.
— Конечно, откуда они могли слышать про местечкового сапожника Мойше. Он, наверное, и сам не знал, что произвёл на свет секретаршу партийной организации и что для деятеля коммунистического движения в Советском Союзе неприлично иметь такое отчество. В государстве, построенном по проекту Карла-основоположника, сам он тоже оказался бы человеком второго сорта.
— Ты просто брызжешь ненавистью, когда говоришь о стране, которая тебе всё дала. Такому антисоветчику не место в нашем обществе, и если бы ты не был моим зятем, я бы первая лишила тебя гражданства и выгнала из страны паршивой метлой.
— Сделайте милость, похлопочите перед своим правительством. Пусть оно даст мне выездную визу, и я не буду осквернять вашу землю своим присутствием. Я вам хорошо заплачу.
Обычно миротворцем в таких ситуациях выступала Рая, но сейчас она была в ванной и из-за шума воды ничего не слышала, а спор переходил на всё более высокие тона. И Поланская, и Борис, уже не сдерживаясь в выражениях, говорили то, что в каждом из них уже давно накипело. В конце концов, Нина Михайловна воскликнула:
— Я не хочу, чтобы ты жил в моём доме!
— Я и сам не хочу,— ответил он.
— Ну так и уходи отсюда!
Через несколько минут Рая вышла из ванны.
— Где Боря? — спросила она.
— Он разговаривал со мной как последний хам. Он совершенно не умеет себя вести, и я не хочу терпеть его оскорбления.
— Не терпи, тебя никто не заставляет, а где он?
— Я сказала ему, чтобы он уходил.
— Что?!
— Он обзывал меня последними словами, он, он…
— Ты не имеешь права!
— Что я ему плохого сделала?! Я ведь помогаю вам, как только могу, я жертвую для вас своей личной жизнью!
— Ничем ты не жертвуешь, просто она у тебя не сложилась, и ты вымещаешь это на нём.
— Да, не сложилась, но вам я всё равно помогаю, а вы платите мне чёрной неблагодарностью. В наше время дети уважали родителей.
— А в наше ещё и родители должны уважать детей.
— Рая, он унижает меня на каждом шагу, он специально всё делает наперекор, а если я пытаюсь ему что-то посоветовать, он прерывает меня на полуслове. Он пользуется тем, что меня некому защитить, если бы твой отец был жив, он не посмел бы себя так вести.
— Не лезь к нему со своими советами!
— Я же ему ничего плохого не желаю. Ты-то можешь это понять.
— Нет, не могу. Как бы ты себя повела, если бы он начал тебя учить жизни?
— Рая, ты моя дочь, а защищаешь чужого человека.
— Он мой муж, отец моего ребёнка.
— Я знаю, кто он, можешь мне не напоминать. У тебя есть нормальная семья, а у меня нет ничего,— заплакала Поланская.
— Давай разменяем квартиру. Так всем будет спокойнее.
— Что мы за неё получим? Две однокомнатные клетушки. Мне-то много места не надо, а вам? У вас дочь, она скоро подрастёт, как тогда вы будете жить?
— Если это единственный выход, я готова. Я хочу, чтобы у Лены был отец.
Разговор с матерью затянулся до утра и закончился слезами с обеих сторон.
А Борис провёл ночь у Саши Иванова. К родителям он идти не хотел, точно зная, что они не одобрят его поведения.
Когда на следующий день он встретился с Раей, она вместо приветствия спросила:
— Кого ты наказываешь?
— Никого, я выполняю желание твоей матери.
— С каких это пор ты стал таким послушным?
— А как бы ты себя повела, если бы тебя выгнали из дома?
— Я бы повела себя так, чтобы до этого не дошло. Не надо было с ней спорить. Ты же знаешь, что это бесполезно.
— Я и не начинал.
— Нет, конечно, ты только пытался доказать ей, что она не права. Как будто не знаешь, что переубедить её может только очередное постановление партии. Кого ты наказал? Думаешь, её? Ты наказал меня с Леной! Тебе, конечно, удобно жить у Сашки. Там ты вольная птица и можешь делать, что угодно, но меня ты превращаешь в соломенную вдову, а свою дочь — в сироту. Ты ушёл от нас, а не от неё. Моей мамашке твой уход только на руку. Ей спокойнее, когда тебя нет, но какая бы она ни была, она Лену любит и всё для неё делает. А сама она сейчас в таком положении, что ей можно только посочувствовать.
— Я ей сочувствую, но хамства терпеть не хочу.
— Боря, такую няню, как она, ты не найдёшь ни за какие деньги!
— Последний месяц она нянчила Зубова.
— Она устроила Ленку в детский сад, а там до сих пор с твоей дочери пылинки сдувают. Если у тебя есть мозги, ты должен понимать, как это важно. У наших знакомых дети постоянно болеют, а Ленка — тьфу-тьфу-тьфу,— Рая поплевала через левое плечо и попыталась постучать мужа по лбу.
— У моей дочери стойкий иммунитет к социалистической системе,— сказал он, уклоняясь.
— Если бы не моя мать, то Ленку бы никакой иммунитет не уберёг. Знаешь, как воспитатели детского сада облегчают себе работу? Устраивают сквознячок во время мёртвого часа, а на следующий день половина малышей заболевает. Ты этого хочешь? Или хочешь, чтобы твой ребёнок был здоров? Люди ради детей терпят гораздо больше, чем взбалмошный характер тёщи. Моя мамашка ведёт такую бурную деятельность, чтобы израсходовать энергию. Ты думаешь, она такой уж убеждённый коммунист?
— Ничего я про неё не думаю, пусть она делает, что хочет, и даже бежит впереди паровоза, но только пусть не ожидает, что я буду бежать рядом и нести красный флаг. Если ей нравится читать передовицы газеты «Правда» и смотреть съезды родной коммунистической партии, пусть читает и смотрит. Это её дело.
— Ай-ай-ай, сколько патетики. Ты никогда не был таким красноречивым и лучше не становись. Ты не можешь понять её состояния, ты мужчина. У неё нет личной жизни. Она каждый день наблюдает нашу и каждый день сравнивает. Она считает, что заслужила больше, она ещё достаточно молода и привлекательна. А Зубов… чёрт его знает, что у него на уме. Но твоё поведение — это тоже шиш в кармане. Жить мы можем только с ней. Разменивать квартиру глупо, снимать комнату дорого, а получить жильё нам не светит.
— Поэтому я должен терпеть её оскорбления?
— Ты тоже не ангел.
— Я и не хочу быть ангелом, я хочу быть самим собой.
— Что ты предлагаешь?
— Ехать в Америку.
— Это не улучшает её отношение к тебе, а мысль о том, что она останется одна, её пугает.
— Пусть едет с нами.
— В таком возрасте, без языка, что она там будет делать?
— Да какой у неё возраст! Ты сама говоришь, что она достаточно молода.
— Смотря для чего! Нельзя взрослое дерево пересадить на новое место. Оно там не приживётся.
— В Америке такая почва, что любая коряга расцветёт буйным цветом. А твоя мамочка легко приспосабливается. Приехала же она в Москву из какой-то Жмеринки и прекрасно здесь устроилась.
— Боря, я не хочу об этом говорить!
— А я хочу, потому что нам здесь не светит не только с квартирой, нам здесь вообще ничего не светит. Я и преподавать-то устроился только благодаря твоему отцу.
— Почему же мой отец смог стать заместителем директора такого большого завода, да ещё и с допуском высшей степени секретности?! Почему другие здесь нормально живут, а ты не можешь?
— Наверное, они умнее меня или хитрее, а может, умеют жопу лизать или у них мохнатая лапа. Я не знаю, и меня это не интересует, но у меня здесь всё идёт наперекосяк.
— Потерпи, этот маразм не может продолжаться вечно.
— Так ведь и жизнь наша не может продолжаться вечно, а я хочу добиться чего-нибудь, пока у меня ещё варят мозги и есть силы, но главное — я хочу, чтобы моя дочь жила в нормальной стране. Ты думала, что здесь с ней будет?
— То же, что и с нами. Вырастет, выйдет замуж, родит детей. Но для этого у неё должен быть отец, а ты убежал неизвестно куда.
— Я с удовольствием вернусь, но сначала твоя мать должна передо мной извиниться.
— Боря, ты хочешь невозможного. Уменьши свои запросы до реалистического минимума.
— Минимум — это чтобы она не разговаривала со мной как с провинившимся школьником и не возникала, когда я воспитываю дочь так, как считаю нужным. А если она не примет эти условия, скажи, что ты уедешь со мной в Штаты.
— Я никуда не поеду.
— Но сказать это ты можешь!
— Нет, не могу.
У Раи действительно не поворачивался язык сказать это матери. Она не представляла себе жизни не только в другой стране, но даже в другом городе. Она два раза ездила со студенческим отрядом на электрификацию, и жизнь в первобытных условиях так на неё подействовала, что она скорее готова была терпеть упрёки родителей, чем житейские неудобства. Правда, она тоже устала от постоянных нравоучений матери, и, когда Нина Михайловна стала в очередной раз жаловаться на неблагодарность, Рая сказала:
— Тебе недолго осталось терпеть, мы собираемся ехать.
— Ну и катитесь отсюда, скатертью дорога, никто вас не держит.
— На это нам нужно твоё разрешение.
— Какое разрешение?
— Для того чтобы выехать на постоянное место жительства за границу, нужно получить разрешение родителей.
В глазах Нины Михайловны появился ужас.
— А что, родители Бориса едут с ним?
— Конечно.
— И вы не боитесь брать их с собой? Они же старики, а его отец — вообще инвалид. Кому они там нужны? Здесь у них есть квартира, бесплатная медицина, пенсия, а там вы и сами не знаете, на каком будете свете, а им ведь надо что-то есть и где-то жить, да и медицина там стоит огромных денег. Я совсем недавно смотрела передачу о наших эмигрантах в Америке. Все они спят и видят, как бы вернуться обратно.
Рая усмехнулась.
— Но даже если и не все, я уверена, что многие готовы поменяться с Борей местами. Он получает не меньше своих приятелей-кандидатов наук. У него прочное положение, ему автоматически идёт педагогический стаж и прибавляется зарплата.
— Мама, да разве дело в этом! Есть ещё и человеческое достоинство. Ты слышала такое словосочетание «человеческое достоинство»?
— Ему же нравится преподавать!
— Ему это так же нравится, как заключённому, которого перевели из карцера с крысами в общую камеру, куда крысы боятся выбегать, потому что зэки их там сожрут. Просто выбора у него нет, а тут ещё к неприятностям на работе добавляются ссоры дома. Конечно, он хочет в Америку.
— Ну и пусть едет, а тебе-то что там делать? Кому там нужны советские экономисты.
— Он мой муж, мама. Я поеду с ним.
— А я?! — несколько секунд Нине Михайловне удавалось сдерживать слёзы, но потом она разрыдалась и сразу же превратилась в одинокую стареющую женщину.
До этой ссоры Поланская считала, что Рая от неё никуда не денется, и вот теперь её уверенность поколебалась. Она может лишиться не только дочери, но и внучки. Видно, история повторяется. Она тоже не послушала своих родителей и ушла из дома с каким-то вдовцом-майором, который был намного старше её. Её мать испытывала недоверие к военной форме любого достоинства и боялась, что этот офицер сделает из Нины ещё одного рядового в своём батальоне. Нине было всего девятнадцать лет, и она готова была на всё. Её родители почувствовали это и уступили. Она вышла замуж, а Лев Абрамович вскоре демобилизовался и вернулся домой, в небольшой подмосковный городок. Там Нина познакомилась с его друзьями и быстро приобрела новых, потому что ей нужна была не просто компания, а большая компания. Пока был жив Поланский, у неё всегда был полон дом гостей. Они с удовольствием к ней приходили, а она с радостью их принимала. Ей хотелось постоянно видеть их рядом. Сначала дочь, а потом и внучка стали частью интерьера во время этих приёмов. Она представить себе не могла, что они могут уехать.
Рая продолжала политику челночной дипломатии, пытаясь склонить к компромиссу каждую из сторон. Борис упорствовал, и, в конце концов, она сказала, что не хочет жить в подвешенном состоянии и, если он не вернётся, она подаст на развод.
— А кто будет Ленку прогуливать, пелёнки стирать, в молочную кухню ходить? Ты, наверное, даже не знаешь, где эта кухня находится.
— Уже узнала.
— А жить на что будешь?
— На алименты.
— Если ты разведёшься, я брошу работу и пойду сапоги тачать. В мастерской большая часть зарплаты в ведомости не указывается, так что на моих алиментах ты не очень-то пошикуешь.
— Значит, для того чтобы доставить мне неприятность, ты готов стать сапожником?
— Не сапожником, а обувщиком,— ответил он, пытаясь смягчить тон разговора,— они теперь хотят сменить название профессии, чтобы им не приклеивали ярлык пьяниц и дебоширов.
— Ладно, Боря, я устала с тобой пререкаться, бери свои шмотки и возвращайся.
— Только если твоя мать не будет больше лезть ко мне со своими советами.
— Как вы оба мне надоели, у меня своих неприятностей вагон и маленькая тележка, а мне ещё вас надо уговаривать, баранов упрямых. Я думаю, ты не круглый идиот и понимаешь, что, в конце концов, вам придётся помириться. Пусть это будет без взаимных извинений, просто сделай первый шаг. Ведь у мамашки скоро день рождения, надеюсь, ты не забыл?
— Забыл.
— Ну, так завяжи себе узелок на память.
— Я и так завязал и вот уже почти неделю не развязываю.
— Сам виноват,— сказала Рая и, крепко взяв его за руку, добавила,— пошли.
Он даже не стал притворяться, что хочет вырваться. Открыв дверь своей квартиры, Рая сказала:
— Мама, я хочу вас помирить.
— Да я и не ссорилась.
— Вы просто прогнали меня из дома,— сказал Борис.
— Ну, я погорячилась, извини.
— Извиняю.
— А теперь обещайте мне впредь никогда не разговаривать на политические темы,— потребовала Рая.
Борис пожал плечами, Нина Михайловна кивнула и закрепила мир с зятем родственным поцелуем.



Продолжение следует.