что значит быть живым

                На поле боя —
                мать плачет в пыли над сыном…
                война не женится.

  Был у нас один генерал на пенсии, звали Игнатий Борисович, человек с лицом, вырезанным из камня и потом слегка растаявшим на солнце, — он каждое утро надевал парадный мундир, хотя давно уже не служил, и выходил на балкон своей квартиры на 12-м этаже, где, как он говорил, «встречал рассвет и врага», хотя врага никто не видел, кроме него, а рассвет — тот был, серый, как старый чайник, но настоящий, и даже вороны к нему относились с уважением.
  Он стоял там, как памятник себе, с орденами на груди, которые звенели от ветра, и смотрел вдаль, будто ждал сигнала к атаке, а сигналом мог быть любой звук — скрип тормозов, лай собаки, крик ребёнка, — и тогда он резко поворачивался к жене, которая сидела в кресле с вязанием, и говорил: «Они идут. Приготовь бинты», — хотя никто не шёл, и бинтов не требовалось, и жена уже десять лет отвечала: «Игнатий, это школьный автобус», — но он не слышал, или не хотел слышать, потому что для него война не кончалась, она просто сменила форму — теперь она была в каждом шорохе, в каждом облачке дыма от соседской печки, в каждом взгляде прохожего, который, по его мнению, «слишком долго смотрел на водосточную трубу».
  Он не был сумасшедшим.Он был просто сытым. А быть просто сытым, и при этом не считать себя сумасшедшим - для многих было и остаётся нормой. Ведь он это заслужил.Он ел три раза в день, у него был дачный участок, внук, который приезжал раз в месяц и называл его «дед-герой», и даже кот, который спал на его мундире, как на знамени.
Но когда человек сыт, когда у него всё есть, когда нет ни голода, ни страха, ни необходимости бороться — ему нужен враг.
Иначе зачем жить?
Зачем вставать?
Зачем носить ордена, если никто не видит?

И тогда начинается безумство сытых — не громкое, не кровавое,
а тихое,как плесень на хлебе,как трещина в фундаменте.
Оно не кричит.Оно объясняет. Оно говорит: «Ты важен. Ты нужен. Ты — защитник. Ты — последний рубеж».
И человек верит. Потому что альтернатива — это признать, что он просто старик в мундире, который боится, что его забудут.

Однажды Игнатий Борисович не вышел на балкон.
Жена нашла его в комнате — он сидел перед зеркалом, в руках — ножницы, на столе — ордена.
— Что делаешь? — спросила она.
— Стригу, — сказал он. — Волосы.
— А ордена?
— Убираю.
Она подошла.
Они лежали в коробке из-под чая —«Ассам, особый сбор».
— Зачем?
— Потому что, — сказал он, — враг ушёл.
— Как ушёл? Куда?
— Не знаю. Но его нет.

Она села рядом.
Помолчали.
— А если вернётся?
— Тогда, — сказал он, — пусть приходит голодный.
я встречу его хлебом и солью. Потому что мой мундир ничего не значит , если мир перестанет существовать. Я был солью земли и забыл про это. Земля даёт мне сытость,а я лишь страх и войну- пусть даже не явную, а такую убогую, как мою, но не менее разрушительную.
 Да- и я встречу его хлебом и солью-не в парадной форме, не с маршем, не с рапортом.А просто — открою дверь.
Поставлю на стол кусок чёрного хлеба, посыплю солью — той самой,
что когда-то называли солью земли, потому что без неё — нет жизни,
нет вкуса, нет договора между людьми.

Я был солью...когда-то. Не тем, кто командует, а тем, кто держит равновесие.
Кто не даёт гнили разойтись. Кто не позволяет миру стать пресным.
Но я забыл.
Я стал пересолом — острым, жгучим,там, где нужно было — просто быть.
Я думал, что сила — в крике, в строю,в выверенных шагах.
А сила — в тишине,в руке, протянутой без условия,
в слове, сказанном не для славы,а чтобы не дать умереть.

Земля даёт мне сытость.
Не война. Не приказ. Не ордена, висящие на груди, как груз.
А земля — что всходит без шума, что кормит и врага, и друга,
что не спрашивает — кто ты, а просто даёт.

А я?
Я отвечал ей страхом. Воином в окне.Парадом пустоты.
Я разрушал — не врага, а мир, в котором мог бы просто жить,
дышать, помогать, неся не смерть, а хлеб.
И моя война — не та, что на картах, не та, что в сводках,а убогая,
тихая, как шорох в подвале, как взгляд, полный недоверия,
как слово «нет» — там, где нужно было сказать «да».

  Но если он вернётся — враг,голодный,истощённый, с пустыми руками и пустым сердцем,— я не спрошу, кто он.
 Я не проверю документы. Я не включу сигнализацию.
Я просто скажу:— Садись. Ешь. Это — не моя земля. Это — наша.
 И пока есть хлеб — есть и надежда.
А мундир?
Пусть лежит.Он ничего не значит,если мир перестанет существовать.
Но если он ещё жив — значит, и я могу начать снова.
Не как генерал, а как человек.
Как соль.
Как хлеб.
Как последний, кто не забыл — что значит быть живым.