Владивосток 78-80

     Прапорщик Федин жил тихо и незаметно. И помер тихо и незаметно. Не женат, из   общаги, родственников нет – бобыль. Похоронить прапора взялась родная войсковая часть.

     Утром меня вызвали к командиру роты.
- Сейчас возьмёшь помощника, лопаты, кирки, и на кладбище. Федин помер, могилу копать будете, - приказал командир и добавил, – дембельский аккорд вам будет: за три дня управитесь - поедете домой. Понял?
- Так точно! – радостно гаркнул я и прикрыл рот ладонью, - радость была не к месту…


     Владивосток – это бухты и невысокие сопки по берегам и низкие, почти карликовые клёны и ясени по склонам. Это три незабываемых недели каждую осень, когда склоны горят багрянцем и светятся янтарём под голубым прозрачным небом. Это прилепившиеся к склонам, как ласточкины гнёзда, пятиэтажки, школы и магазины и бегущие мимо них по извивам дорог автобусы и трамваи.   Владивосток – это ночной берег и чёрный океан внизу, и, словно игрушечные, корабли на рейде цепочкой –   подсвеченные в ночи неизведанные миры, манящие огнями, зовущие встать на палубу к штурвалу под крепкий морской ветер. Здесь, на этих сопках, прошли два года моей армейской жизни.


     …Кладбище – тоже сопка, с вершины которой, огибая деревья, спускаются террасами могилы.  До кладбища недалеко, пешком – двадцать минут. Я и Виталик, мой сослуживец, с инструментами на плечах взбираемся по тропинке вверх. Мы с Виталиком не просто старослужащие, месяц назад мы стали дембелями. Это значит, министр обороны уже подписал приказ о нашей демобилизации, тело служит отечеству, а душа улетела к родному дому. Скоро-скоро тело и душа воссоединятся! Увольнительные бумаги делались долго, и чтобы мы, отрезанные ломти, получили стимул к труду, руководство и придумало иезуитскую практику дембельских аккордов. Хотите домой? – пожалуйста. Вот вам невыполнимая задача и срок - хоть в лепёшку расшибись. Пользовалось руководство безвыходностью нашего положения. Зато наградой за муки были увольнительные бумаги и билет на самолет.

     Майское солнце рентгеном просвечивало листву. Отыскали место - на фанерке значилось «Федин». Начали копать. Плодородный слой, за который цеплялось корнями всё живое, был невелик, сантиметров десять. Дальше - скала. Поддаваться она не хотела – вырубали кусками, как уголь. Поработали с полчаса – взмокли, скинули гимнастёрки, сели отдохнуть. В гору поднялись три салатовые «Волги» - такси. С хохотом выгрузилась компания: мужики, все как один – здоровые, красномордые и явно нетрезвые. Разошлись по местам и замахали кирками – могильщики. Один подошел к нам:

     - Здорово, служивые. Что, тяжело идёт?
Окинул взглядом сделанное, пихнул носком ботинка горку камней, добытых из скалы:

     - Ну, камни откидывать в сторону не надо, вот как надо.
Могильщик выбрал крупные камни и уложил их по краю могилы плотно друг к другу, - получился бортик.

     - Вот так, - отряхивая руки, сказал он, - землёй по кругу присыпьте, так и дождь не затечёт, и копать поменьше.

     Он спрыгнул в начатую могилу неподалёку и принялся усердно долбить и копать. Работали могильщики дружно и весело, перебрасывались шутками, вспоминали совместные амурные похождения в подробностях, которые вгонят в краску любого, и хохотали. К двенадцати наш сосед выбрался из могилы, расположился внутри ограды за столиком и предложил:

     - Так, хлопцы, а ну кончай, - давай перекусим.

     Могильщик явно взял над нами шефство: из сумки появились кастрюлька, хлеб, бутылка водки. На этикетке колосилась спелая пшеница, в прозрачном стекле отразилось солнце. Мы расположились вокруг стола, шеф открыл крышку – отварная картошка, ещё парит!  Ничего в жизни вкусней не пробовал: стопка изумительной водки и рассыпчатая, домашняя, горячая картошка за могильным столиком под майской листвой, сквозь которую светит солнце.

     Солдат не принадлежит себе. Он поступает на службу государству, как младенец – голенький. Его одевают в унылую форму, обувают в кирзовые сапоги, он ест, что дают, спит на казенном белье со штампами, идет, куда скажут, делает, что велят, он нигде не может остаться один на один с собой, он - никто, робот без чувств и желаний. На самом деле, солдат - человек. Наш могильщик понимал это…


     Меня призывали весной из Ленинграда. На сборном пункте – автобусы и толпа провожающих. Помню, смотрел сквозь окно автобуса на растерянные лица матери и сестры – у них забирали единственного какого-никакого мужчину из семьи. Помню тревожное чувство неизвестности, страх, сам момент отъезда и последние прощальные возгласы. Всё, прежняя жизнь кончилась.

     На следующее утро самолёт приземлился в тридцати километра от Владивостока в аэропорту Артём. Было прохладно, ветрено и сыро. Из кузова грузовика видел, то пряча голову от ветра, то поднимая, невысокие сопки, низкорослые деревца с проклюнувшейся   листвой, как на японских гравюрах. Куда попал? Мама, где я? И вдруг въехали в город, почти Ленинград. Проехали по шумным, весёлым, то вверх, то вниз улицам, машина свернула к серым воротам с красными звёздами, и мы - на территории части. Машина притормозила, и тут на задний борт стремительно, как обезьяна в цирке, запрыгнул карлик с крючковатым носом, выпучил на нас безумные каштановые глаза и, брызгая слюной, издал восторженный клич, похожий на орлиный клёкот… Как потом выяснилось, это был Гарибян, старослужащий и местный дурачок - ему не терпелось увидеть салаг.

     Наша часть – стройбат, строительный батальон. На берегу бухты Золотой Рог стояла каменная четырехэтажная казарма весёленького поросячьего цвета и перед ней асфальтовый, расчерченный на квадраты плац с трибуной для начальства. Нас поместили на карантин в клуб на отшибе. Две недели жили, как цыплята в инкубаторе: занимались строевой, штудировали устав и зубрили присягу. На стене в клубе висела большая карта; найдя Ленинград, я через всю страну переводил взгляд на Владивосток и чуть не падал в обморок.

     Однажды утром муштра окончилась, и всё закрутилось с бешеной скоростью: присяга перед строем с «Калашниковым» на пузе, борт грузовика, вокзал, поезд, купе, командировка, прощай Владивосток, здравствуй поселок N, что на границе с Китайской Народной Республикой. В посёлке стоял полк морской авиации, МИГи и СУ уносились за горизонт, чуть не чиркая по нашим макушкам. А мы кособокой колонной брели на работу - наша отдельная рота строила дома для тех самых офицеров-летчиков, что проносились над нами в небе. Мы попали в круговорот аврала - дома готовили к сдаче.  С утра до ночи, задыхаясь в пыли, вычищали офицерские квартиры от мусора, разгружали и растаскивали на подгибающихся ногах сантехнику, мыли окна, к ночи возвращались в казарму и без чувств падали в кровати. И так два месяца. Казарма - дощатый одноэтажный барак -   стояла за посёлком в чистом поле, единственный начальник - командир роты - в восемь часов брал папочку под мышку и, посвистывая, уходил домой…  Можно рассказать про ночные попойки в казарме, когда пьяные деды горланят песни, а ты лежишь на втором ярусе, притворяясь спящим и молишь бога, чтобы тебя не вытащили из постели. Про обеды в огромной, как футбольное поле, полковой столовой - нас, поскальзывающихся на жирном, липком полу, загоняли туда гурьбой, как скотину в стойло.  О постоянном чувстве голода и тоски. Рассказать обо всём этом можно, но что толку – понятно и так, служба в армии – не сахар.

     Через два месяца, боже мой, всё закончилось – мы возвратились во Владивосток. Из-за забора сладчайшей музыкой доносился шум городской жизни, судьба менялась к лучшему. Теперь я работал на Змеинке - район Владивостока, где в хрущевках на склоне сопки Змеиной жили люди, а внизу на берегу бухты Диомид ремонтировали минные тральщики на судоремонтном заводе. Стояло лето. Мальчишки с пирса таскали мелкую, безмозглую камбалу - она клевала на голый крючок, без приманки, повисала на леске, выгибалась и норовила ускользнуть назад в радужную, нефтяную воду.

     Я попал в ученики каменщика. Из силикатного кирпича мы выкладывали стены будущей казармы. Стройка только началась, никаких тебе авралов, аккуратные белые стенки мало-помалу поднимались вверх. Светило солнце, сквозь листву поблескивал Диомид. На всех нас, начинающих, был один профессионал - каменщик Василич, гражданский. Он следил за качеством - делал обходы: кладка ровная и красивая - давал пару советов и отходил; если стенка кривилась и горбатилась – молча нажимал могучим плечом и, как пирамиду из детских кубиков, разваливал кладку к чертовой матери.

     На Змеинке был свой электрик - Александр Шевчук, старослужащий. От Калининграда до Владивостока на любой стройке прозвище для электрика одно и то же – Фаза. Так звали и Шевчука. В части он появлялся только в обед, когда роту привозили на грузовиках в столовую. В остальное время Фаза дежурил на объектах и там же и ночевал. Его внешний вид меня поражал. Деды нашей части придерживались в одежде разнузданно-деревенского стиля: сапоги на высоких надставленных каблуках, голенища гармонью, расстегнутый ворот гимнастерки, под ней тельняшка. Вот типичный портрет. Образ завершали заломленная на затылок пилотка и чуб. Существовало множество приёмов для придания фасона солдатской одежде, которая, ежели не приложить к ней рук, висела на фигуре мешком. Гимнастерки ушивали в талию. В тряпичные погоны для получения эффекта крылатости вставляли пластинки из жести. Сапоги густо смазывали гуталином, чтобы не сгорели, и двумя раскаленными мастерками обжимали носы сапог, придавая им изящные, зауженные формы. Каблуки подбивали толстой резиной, стачивали на конус и прилаживали   закалённые, цокающие при ходьбе, подковки. Мастерками же фиксировали складки на голенищах в виде мехов гармони.

     Фаза приезжал в роту изящный, как белогвардейский офицер - аккуратный, подтянутый, застегнутый, никаких чубов, никаких складок в виде гармони - и сапоги, и гимнастерка, и стрижка, – всё было офицерское, всё говорило о вкусе. За легкостью и изяществом скрывались немалые усилия по их достижению.

     В роте был старшина, недавний дембель, оставшийся на сверхсрочную службу. Он походил на быка и барана одновременно - ноздри раздувал, как бык, а в глаза смотрел, как баран. Кудрявый чуб только усиливала сходство. Старшина чуть не задохнулся от злобы, когда однажды ему на глаза попался шагающий через плац бодрой офицерской поступью Фаза. Старшина остановил его, тут же послал кого-то за отверткой и, не снимая с Фазы сапог, раздувая ноздри и багровея от натуги, с мясом отодрал с каблуков неуставные подковки.  Старшина осмотрел Фазу, выискивая, какую бы ещё сделать пакость, наложил лапы ему на плечи и смял жестяные пластинки в погонах. Погоны встали колом. Старшина остался доволен содеянным. И невдомёк ему, барану, было, что изящество и человеческое достоинство нельзя уничтожить, они не снаружи – они внутри.

     Однажды Фаза подошел ко мне с неожиданным вопросом:

     - Хочешь быть моим помощником?

     Конечно же, я хотел!

     - Я в электрике ничего не понимаю - сказал я и загрустил.

     - Ничего, научишься, - подбодрил меня Фаза.


     …На второй день на кладбище всё изменилось. Задул холодный ветер, погода нахмурилась. Ладони, стёртые до крови, горели, лопаты валились из рук. Виталик сник. Я кое-как держался, но дело шло медленно. Шеф, как мы прозвали нашего могильщика, с утра закапывал усопших на похоронах, и, очевидно, к обеду совсем набрался, к нам он даже не подходил. По его методу мы ещё на два ряда подняли бортик. Могила углубилась, но результат в целом остался тот же…


     Жизнь закипела. Я подключал электрические печки в бытовках, развешивал огромные, напоминающие «одноруких бандитов» рубильники для башенных кранов и подтаскивал к ним по столбам черные, похожие на кольца удава кабели, чинил сварочные аппараты, переключал трансформаторы со «звезды» на «треугольник», устанавливал прожектора для ночной смены и что только не делал. На Змеинке - четыре объекта, только успевай. Свой день рождения встретил на столбе – висел наверху, пристёгнутый цепью, и сращивал порванный   кабель. Стройка встала без электричества, начальство бушевало. Был мороз, ветрено, работал голыми руками, в рукавицах неудобно. Чтобы хоть как-то помочь, внизу подо мной разложили костер.

     Постепенно я заматерел. Пальцы отвердели и покрылись коркой, хоть ножом режь, работу выполнял ловко и быстро. Пару раз меня шарахнуло током, что научило обходиться с электричеством нежно и предупредительно. Фаза вовсе перестал выходить из вагончика на объекты. Наконец я сдал экзамен и получил корочки электрика четвёртого разряда.

     В мае Фаза ушёл на дембель. Фазой стал я. Теперь по вечерам я не возвращался, трясясь в кузове грузовика, в ненавистную роту к тупому старшине с его тупой муштрой, а на законных основаниях оставался на Змеинке дежурным электриком ночной смены.

     У меня появились новые друзья. Ахмед обладал самым звучным именем в роте - Ахмед-заде Фикри Зия Оглы.  У Ахмеда лицо аристократа: тонкий, орлиный нос, тонкие губы и карие с поволокой глаза. На стриженой голове чётко просматривалось устройство черепа - его слагали две выпуклости вразлёт, как у слона.  Днём Ахмед заведовал складом, а ночью числился сторожем. И, по идее, должен был этот склад охранять. Но, я свидетель, Ахмед по ночам спал. В строительном городке стояла наша с Ахмедом персональная бытовка.  В торце от стенки до стенки - широкий топчан, он же кровать. Вместо матраса – поролон. Подушки и одеяла были – что ещё надо? – отличная постель.  Я и Ахмед скоротали не одну ночь, лёжа на топчане плечом к плечу.

     Ахмед был романтик, но своеобразный, азербайджанский. Просыпаюсь среди ночи – лежит, смотрит карими очами в потолок.

     - Ты что не спишь?

     - Думаю.

     - О чем?

     - Как разбогатеть.

     Результатом ночных раздумий стала гипнотическая теория: Ахмед входит в сберкассу, делает пассы, гипнотизирует охрану и публику и укладывает пачки с банкнотами в чемодан. Улыбка не сходит с аристократических губ, чемодан приятно оттягивает руку. В мыслях Ахмед уже на пляжах Лазурного Побережья…

     - Спал бы ты лучше, Ахмед!

     Еще по ночам Ахмед бегал к вдовице, она работала вольнонаёмной то ли табельщицей, то ли учётчицей на наших объектах. Выглядела она, будто сошла с колоды карт с развесёлыми девицами, - влюбиться в эту крашеную-перекрашенную блондинку с ярко-красными губами и пышным бюстом вряд ли было возможно. Но Ахмед был молодой, и что-то в его ранимую душу запала. Уже после дембеля я встретил Генку Гаджиева, сослуживца по роте, он оставил родной Баку и недавно перебрался в Ленинград. Когда я спросил: «Как Ахмед?» и услышал ответ, был потрясён. Ахмед после дембеля приехал в родной город, болтался месяца два. А потом бросил отчий дом, мать, братьев и сестер и на последние деньги вернулся во Владик к своей вдовице… Иногда по ночам, когда подступает тоска и не уснуть, я вижу в мыслях заросшего, исхудавшего, оборванного Ахмеда, который бродит по Змеинке в поисках своей прекрасной возлюбленной. Бедный-бедный, глупый Ахмед, где-то ты сейчас?

     Кроме Ахмеда, был ещё один сторож, вольнонаёмный студент Сашка Аникеев. Это был чуть полноватый, добродушный очкарик, напоминающий Джона Леннона. Так просто и крепко можно было сдружиться только в молодости. Для меня Сашка был ниточкой, связью с покинутым прежним миром. Он, как и я, знал и любил рок-музыку. Оба играли на гитаре. И он, и я выросли без отцов. Оба с удовольствием коротали время дежурства за портвейном, расположившись вечером на склоне сопки Змеиной, повыше, откуда вся стройка, как на ладони, а нас не видно. Сидя в зарослях диких трав, мы вели философские беседы и потягивали портвейн. Портвейн заканчивался. Саня, как единственный полноправный гражданин, вхожий в гастроном, сбегал вниз по склону, набирая скорость и едва успевая подставлять ноги под летящее вперёд грузное тело. И возвращался с новой бутылкой.


     …В скором времени я бы мог любоваться огнями родного города, а могила прапорщика Федина застыла на месте, как заколдованная. Последнюю, третью, ночь ворочался в кровати с боку на бок, думал, как быть. Наутро в медпункте фельдшер смазал мозоли мазью, перебинтовал накрепко ладони, выдал запасные бинты, и мы, как в последний бой, ушли на кладбище.

     Шеф уже стоял по пояс в земле и энергично орудовал киркой. Увидел нас, выбрался из могилы.

     - Здорово, хлопцы – молвил он бодро, - как успехи? Подошёл, глянул в могилу, на забинтованные руки и протянул: - Понятно.

     - Ничего, как-нибудь докопаем – буркнул я.

     - Нет, так дело не пойдёт. Погоди-ка, – Шеф ушел и вернулся с напарником. Каждый нёс в руках по лому. Спрыгнули в нашу могилу и молча и методично принялись крушить скалу.

     - Мужики, бросьте, мы сами! – запротестовал я.

     - Ладно, потом отработаешь. Лучше в Ленинград в гости пригласи, – вставляя слова между ударами лома, отчеканил Шеф.

     Они работали, как шахтеры, добывая со дна могилы новую и новую породу.  Долбить ломами было гораздо сподручней - могли работать сразу двое.  Мы суетились наверху, выложили ещё ряд бруствера, разбрасывали породу и пересыпали её песком. Виталик бегал за ним к дороге с ведром, я трамбовал песок сапогами. Могила росла и вверх, и вниз, и к обеду была готова.

     Всё объяснялось просто - наш могильщик был хороший человек. Несмотря на суровый вид и алкоголизм, он сохранил живое, не зачерствевшее от кладбищенской работы сердце - на таких людях держится мир.

     Наутро в клубе посреди рядов кресел расчистили место и выставили гроб на трёх крашеных солдатских табуретках, с прапорщиком коротко простились, гроб заколотили и погрузили в автобус. Провожающие в последний путь расселись по местам, и автобус укатил на кладбище.  Мы не поехали, Шеф прекрасно закопает гроб и без нас. Мозоли ныли, а душа пела – аккорд был выполнен, к похоронам могила для прапорщика Федина была готова. Мы, как никто, знали: земля в ней была тверда, как гранит, - пусть же станет она для прапора пухом.