Неверноподданный в Старом Свете. Глава XVII

Перейти к началу романа: http://proza.ru/2026/02/05/1554
Перейти к предыдущей главе:  http://proza.ru/2026/04/21/238


17. На митинге
На десятилетие окончания института бывшие сокурсники собрались на родной кафедре, а организовал встречу Миша Ларионов. Он уже защитил докторскую, а его жена стала привлекательной и уверенной в себе женщиной. Одевалась она с большим вкусом, умело пользовалась косметикой и на встрече играла роль первой леди. Когда все уселись, она предложила тост за своего мужа, который всё организовал. Затем она напомнила, что он профессор и временно исполняет обязанности заведующего кафедрой.
— Значит, ты временно исполняешь обязанности жены заведующего кафедрой, — сказал Саша.
— Нет, я жена временно исполняющего обязанности заведующего кафедрой, — поправила она.
— Какая разница!
— Временно исполнять обязанности жены может любая студентка, а по теперешним временам даже и студент, — она посмотрела на Сашу, и он подумал, что она ещё не забыла их давний разговор, когда она приехала к нему под предлогом ремонта машины и заставила рассказать об его жизни в тюрьме, о том, как его в первый же день окрестили «студентом» и попытались опустить, а он, защищаясь, так искалечил одного из нападавших, что тот долго отдыхал в лазарете.
Ларионов внешне почти не изменился, но в поведении его появился лоск. Он уже не был тем косолапым недотёпой, который поступил в институт пятнадцать лет назад. Он свободно мог говорить о книжных новинках и последних театральных постановках. Неизвестно, читал ли он первые и смотрел ли вторые, но обсуждал их со знанием дела. Через некоторое время, когда все уже освоились, он предложил каждому кратко рассказать о себе с того момента, как они получили диплом.
— А начнём мы с моего мужа, — сказала Света, — и сделаю это я. О его научных успехах вы, наверное, слышали. В семейной жизни у него тоже всё в порядке, у нас двое детей, старшего сына зовут Миша, а младшего тоже зовут Миша.
— Так ведь и мужа твоего зовут Миша, — добавил Володя Муханов, — значит, ты живёшь как в сказке, с тремя медведями в одной берлоге и работаешь у них лучом Света в медвежьем царстве.
— Ты, Володя, в своём амплуа, — хлопнул его по плечу и.о. зав. кафедры, — но прежде чем ты начнёшь нас пародировать, я сам хочу кое-что рассказать. Так вот, два года назад я отмечал защиту докторской в ресторане «Голубое небо». К нам подошёл официант, очень похожий на Женьку Гончарова, только был он намного толще, выглядел гораздо старше и значительно потрёпаннее. Я спросил его:
— Женя, это ты?
— Вы ошиблись, — ответил он и, взяв заказ, ушёл. Но я узнал его голос и решил поговорить с ним, когда он вновь появится у нашего стола, однако он больше не показывался. Стопроцентной уверенности у меня не было, и я думал прийти туда на следующий день, чтобы узнать, работает ли там Евгений Гончаров, но как-то не получилось. Может, вы в курсе, он это или нет.
— В курсе, — сказал Саша, — это он. Свою прежнюю жизнь он вспоминать не хочет, и насильно окунать его в прошлое не стоит. Главное, что теперь ему хорошо. Он сыт, пьян и нос в табаке. Неважно, что когда-то он был способным студентом, а потом подающим надежды аспирантом. Важно, что после смерти отца никто его не подталкивал, и никто не помогал, а он погнался за быстрыми заработками, и ничего уже не сделаешь.
— Откуда ты знаешь? — спросил Миша.
— Он сам мне рассказал, когда ремонтировал у меня свою машину.
— У каждого свой путь, — сказал Володя, — я тоже занимаюсь не тем, чему нас учили,  — до сих пор играю в театре миниатюр, а мои коллеги — студенты и аспиранты. Есть даже один уже далеко не молодой доцент. Я там второй по старшинству и внимательно слежу за идеологической стороной художественной самодеятельности. Вы же понимаете, что студентам воли давать нельзя, за ними нужен глаз да глаз.
— Я слышал, что у тебя там задействованы не только глаза, но и другие части тела, — заметил Борис.
— Конечно, — не стал спорить Володя, —  и руки, и ноги, и мимика. Я вам сейчас всё это покажу.
Как только Володя начал представление, Наташа Караваева легонько толкнула Витю Ерёмина, который, как обычно, сидел рядом и тихо спал, положив голову ей на плечо. Витя проснулся и, поддавшись общему настроению, громко засмеялся. Однако очень скоро смех его затих, глаза закрылись, а голова опять упала на Наташино плечо.
Когда все уже стали расходиться, Борис вспомнил про плакат, исправленный его другом, и спросил:
— Миша, а кто, в конце концов, победил, идеи или иудеи?
— Победил я. После Сашкиной аварии я повесил здесь революционное изречение типа того, что если человек хочет учиться, он найдёт способ, а если не хочет — выдумает причину. Эта агитка тут бы и висела, но встреча с Женей так на меня подействовала, что я её убрал и попросил студентов написать высказывание Генри Форда, — он махнул рукой в сторону лаборатории, над которой красовалась надпись: «Считает человек, что добьётся своего или уверен, что его ждёт провал, — он в обоих случаях прав».
По дороге домой Саша сказал, что в следующую субботу в Парке культуры собираются ипамятники, и можно туда пойти развлечься.
— Какие ещё памятники? — не понял Коган.
— Члены общества «Память».
— Это без меня.
— Неужели тебе не интересно?
— Они инородцев на свои встречи не пускают.
— Я скажу, что ты со мной.
— Давай лучше просто где-нибудь посидим.
— Чудак, там будет бесплатное представление. Питекантропы без намордников.
— А если они мне кости переломают?
— Тогда я скажу Рае, что ты не виноват и это я тебя туда затащил.
— Это меняет дело.
Митинг проходил в Нескучном саду. В центре находилась трибуна с микрофоном и мощные динамики, так что выступавших было слышно далеко за пределами большой поляны. Все они называли себя патриотами и говорили о том, как малый злостный народец, живущий на их родине, на протяжении веков спаивает простодушных славян, не умеющих противостоять хитроумным козням. Кроме того, инородцы используют кровь христианских младенцев для изготовления мацы, а самые извращённые их представители, взяв русские фамилии, захватили власть и довели страну до полной нищеты.
Все эти обвинения были не новы и повторялись на протяжении веков, но сейчас Боря находился в огромной толпе, которая негодующе реагировала на каждое слово. Особенно неприятное впечатление произвело выступление патриота Кирилла Владимировича Тураева. К тому времени он уже спился, его выгнали из отдела кадров, и он работал сторожем. Тураев приписывал такой крутой поворот в своей судьбе проискам евреев, которые в добрые старые времена, несмотря на свою мерзкую сущность, всё-таки знали своё место. Он уверенно читал речь, которую после многократных повторений знал почти наизусть.
— В Москве и области живёт 1,9% жидов, — говорил он, — но они занимают все ключевые позиции. У меня нет сведений о том, сколько среди них кандидатов и докторов наук, однако с помощью своей тайной сети они плетут интриги против русского народа, а своих детей пристраивают в самые престижные места. Например, в специализированных физико-математических школах их учится 14,5% от общего числа учеников, в школах с усиленным изучением иностранных языков — 11%, а в ПТУ Москвы и области — всего два человека, да и те полужидки..
Откуда он взял эти цифры и насколько они соответствовали действительности, было неизвестно. Борис попытался сосчитать, сколько же это получается, но его вычисления были прерваны громким криком Саши:
— В ПТУ их всех, а то, ишь, стипендии получают, зарплаты докторские, а мы тут за них на стройках вкалываем.
Тураев одобрительно кивнул и закончил своё выступление тем, что призвал все прогрессивные силы объединяться в борьбе против инородцев. Когда он сошёл с трибуны, ведущий зачитал записку, в которой говорилось, что в России отношение к евреям было мерой порядочности человека, и все великие русские люди боролись с антисемитизмом, что ясно видно из их высказываний.
— Интересно было бы услышать эти высказывания, — ехидно заметил ведущий, уверенный, что автор записки не отважится выступить перед такой аудиторией, — мы предоставляем трибуну не только своим единомышленникам. Давай, писатель, выходи, процитируй наших классиков. Только уж, пожалуйста, не каг’тавь, а то здесь тебя п’госто не поймут.
В толпе захохотали, но, к немалому удивлению присутствующих, к трибуне пробрался молодой человек, поднялся на неё и взял микрофон. Заподозрить в нём инородца было невозможно.
— Как же так, — разочарованно сказал ведущий, — русский парень, а защищаешь пархатых.
— Потому и защищаю, что я русский. Сами они на вашем собрании выступать боятся. Они уже достаточно натерпелись от черносотенцев.
— Мы не черносотенцы, мы черномиллионщики. Смотри, сколько нас, — он показал на одобрительно загудевшую толпу.
Борису стало не по себе. Он действительно испугался, тем более что рядом с трибуной стоял фотограф и снимал всех выступающих. Может, в его фотоаппарате и плёнки-то не было, но само его присутствие наводило на очень неприятные мысли. Молодой человек встал перед камерой и, проверив микрофон, стал зачитывать цитаты из публицистических произведений Л.Толстого, Горького, Короленко и Лескова, каждый раз давая точные ссылки, но Борис не мог больше слушать и ушёл. Они поехали к Саше, и там впервые в жизни Боря напился.
Через несколько дней в газете «Правда» появилась сочувственная статья об обществе «Память». Боря дал её жене и сказал, что больше жить здесь не может.
— Моя мать не даст разрешение, — ответила Рая.
— Даст как миленькая, — возразил Борис. Он настроился на тяжёлую борьбу и длительные уговоры и не ожидал, что его жена так быстро согласится.
— Ты всё же с ней поговори, прежде чем что-либо делать.
— Конечно, поговорю, а пока попрошу Фиму прислать два вызова. Один нам, а другой ей.
— Второй не нужен. Она никогда отсюда не уедет.
—Э, Рая, жизнь идёт вперёд. За последние годы расстановка сил в империи зла изменилась. Даже апостолы веры позволяют себе критиковать родное коммунистическое правительство, и, какой бы верноподданной твоя мать ни была, она не может этого не видеть. Я и то изменился. Раньше я считал, что всех коммуноидов надо перевешать, а теперь думаю, что некоторых можно и расстрелять.
— Кончай паясничать, Боря, эмиграция — это огромный риск, я боюсь.
— Я тоже боюсь, особенно после того как я побывал на собрании «Памяти». Да и не только поэтому. Там среди всех этих подонков я видел и Вислоухина.
— Какого Вислоухина?
— Того самого, произведениями которого мы зачитывались. Он стоял рядом с нами, и я сначала думал, что обознался. Мало ли людей, похожих на него.
— Так это был он?
— Да, я узнал его по голосу, а по реплике стало понятно, почему он оказался на митинге. Когда там выступал один парень и зачитывал отрывок из статьи Толстого «Не могу молчать», Вислоухин с типичным оканьем стал говорить соседу, что он мог бы процитировать других русских писателей, например, Достоевского и Гоголя, которые изображали жидов совсем в другом свете. И ведь это правда. Ты понимаешь, Рая, это правда. Наступает смутное время, народ будет искать козла отпущения, а кто виноват во всех бедах России — давно известно. Раньше их называли жиды, потом безродные космополиты, теперь сионисты, как их будут называть завтра — я не знаю, но становиться жертвой не хочу.
— Пока были только армянские погромы.
— Это лишний раз доказывает мою правоту. В Советском Союзе сейчас такой бардак, что даже не знают, кого надо бить в первую очередь. Мне страшно, Рая. Конечно, может, всё и утрясётся, но лучше наблюдать за этим с другого берега.
—Значит, ты готов расписаться в собственной трусости?
—Готов и ничего позорного здесь не вижу. Впрочем, среди советских евреев нет трусов.
— Неужели? — язвительно сказала Рая, глядя на мужа.
— Конечно, — ответил он, — есть только смелые и храбрые. Смелые — это те, кто уезжает, а храбрые — это те, кто остаётся, так что я смелый.
Вечером Боря сказал тёще, что собирается эмигрировать, но для этого нужно её разрешение.
— Зачем вы едете, — спросила Поланская, — неужели вам здесь плохо? У вас же всё есть, а когда я умру, вам и эта квартира достанется!
— Нина Михайловна, вы ненамного старше меня, и мне пришлось бы долго ждать. В ваши идеалы я не верю и бороться за светлое будущее человечества не хочу. Мне достаточно того, что придётся бороться за своё собственное будущее.
— Если ты понимаешь, что тебя там не ждут, так подумай ещё раз.
— Уже давно подумал, и ваша дочь, наконец, со мной согласилась, а вы, если хотите, можете к нам присоединиться.
— Не могу. В Америку коммунистов не пускают.
— Откуда вы знаете?
— Слышала.
— Вам необязательно афишировать своё членство в КПСС. В крайнем случае, дадите торжественную клятву не разжигать в Америке пожар мировой революции, а я за вас поручусь. Видите, для приёма в партию вам требовалась рекомендация двух коммунистов, а для выхода из неё достаточно одного беспартийного. Ну, а пока подпишите, пожалуйста, бумагу, что никаких материальных претензий к Рае у вас нет.
— Куда вы так торопитесь?
— Не куда, а откуда. Я вашему правительству не верю. Сегодня оно разрешает мне ехать, а завтра выпустит закон, осуждающий поведение сионистов и всех, кто их поддерживает. А вы сами знаете, когда партия говорит «надо», народ отвечает «есть», причём в данном случае он с удовольствием примет участие в расправе над осуждёнными, потому что можно будет безнаказанно набить кому-то морду, потрахать молодых бабёнок или пограбить богатеньких евреев. Я боюсь здесь оставаться.
— У тебя паранойя. Сколько людей здесь живёт, и ничего.
— Это их дело.
— Если я подпишу, меня выгонят с работы. Ведь детский комбинат является частью предприятия Министерства оборонной промышленности. У меня даже допуск есть.
— У вас паранойя, Нина Михайловна. Никто вас не тронет, вы никаких секретов не знаете и вражеским шпионам ничего рассказать не можете. Ну, разве только слова песен, которые разучиваете с детьми к очередному утреннику. А если вы действительно боитесь остаться без работы, езжайте с нами.
— Куда я поеду, Боря, я здесь всю жизнь прожила.
— Мои родители тоже здесь всю жизнь прожили, но им это не мешает.
— Им там пенсию дадут, а я ещё должна работать.
— Здесь же вы работаете и не жалуетесь.
— Здесь я у себя, а там я даже языка не знаю.
— Выучите.
— Ничего я не выучу, — заплакала Нина Михайловна, — и никуда я не поеду.
— А я поеду, и мне нужна ваша подпись.
Боря уже считал себя жителем другой страны, и неприятности людей, остающихся здесь, казались ему не стоящими внимания.
На следующий день он пошёл к директору техникума и сказал, что собирается выехать на постоянное место жительства в Израиль.
— Зачем? — искренно удивился тот.
— Жить, работать, растить детей. Иметь всё то, что имеют нормальные люди в нормальных странах.
— Так ведь у вас всё это есть.
— Нам бесполезно говорить на эту тему. Лучше дайте мне характеристику, и мы расстанемся по-хорошему.
— Зачем вам характеристика?
— В ОВИРе непременно хотят знать, является ли отщепенец, предающий Социалистическую родину, политически грамотным и морально устойчивым и будет ли он достойно представлять первое государство рабочих и крестьян в мире загнивающего капитализма.
— Сначала напишите заявление по собственному желанию.
— Нет, сначала характеристика, потом заявление.
— После того что вы сказали, я и так могу вас уволить, потому что обучение молодого поколения нельзя доверять политически ненадёжным людям…
— Поберегите свой пыл для очередного партсобрания, — перебил Борис, — я уволюсь только после того, как получу характеристику.
— Мне нужно подумать. Такие вещи с наскоку не решаются, вполне возможно, что мне сначала придётся устроить общее собрание и выяснить мнение сотрудников. У нас в техникуме за границу ещё никто не уезжал.
— Устраивайте, что хотите, я на ваше собрание не пойду.
На следующий день, предварительно посоветовавшись с партийным начальством района, директор выдал Боре характеристику, в которой говорилось, что гражданин Коган проявил себя посредственным преподавателем, постоянно отлынивавшим от общественно-полезной работы и пытавшимся привить студентам антисоветские взгляды.
Теперь была очередь Раи, но она пользовалась любым предлогом, чтобы отсрочить решительный разговор со своим начальником. При одной только мысли об общем собрании её начинало колотить. Она просила Бориса подождать хотя бы до начала следующего года, когда у людей будет нормальное рабочее настроение. Ведь даже в КГБ в конце декабря больше думают о праздниках, и если подать в это время документы, то они вообще могут затеряться. Но Боря настаивал, так как среди отъезжающих ходили упорные слухи о том, что граница закрывается, и нужно выскочить из Союза как можно быстрее. Он сказал, что если Рая не пойдёт к своему шефу, то он это сделает сам.
— Я не знаю, как поведёт себя мой начальник, - ответила она, — может, он тоже захочет устроить собрание трудового коллектива, а я этого не выдержу.
— Тогда увольняйся.
— А на что мы жить будем, ведь я единственный работающий член семьи.
— Для того чтобы уехать, нам денег хватит.
— А если нет? Попадёт какому-нибудь бюрократу вожжа под хвост, и нам не дадут разрешения.
— Не бойся, дадут. Фима уезжал пять лет назад и то плевал на них с высокой колокольни.
— Ему повезло.
— Повезло, потому что он ничего не боялся.
— Но я-то не такая.
—Знаю, поэтому, когда будешь говорить со своим начальником, руби под дуру. Говори, что ты не хочешь никуда ехать, что я угрозами заставил тебя согласиться. Свихнулся на отъезде, совершенно потерял рассудок и на каждом перекрёстке кричу, что всем, кто попытается мне помешать, я намотаю кишки на яйца. Поняла?
— Поняла. Намотаешь всем кишки на яйца, — без выражения повторила Рая.
— Правильно. И главное — держи хвост пистолетом. Сталинские времена прошли.
* * *
Борис был прав: рядовой советский обыватель уже не был таким дремучим, как в пятидесятые годы, но общением с иностранцами развращён ещё не был, корреспондентам зарубежных газет не доверял и дел с отъезжающими предпочитал не иметь. Конечно, за последние годы люди успели привыкнуть к тому, что среди их соотечественников находятся смельчаки, готовые бросить социалистический рай и переселиться в общество потребления. К ним стали относиться более терпимо и даже с некоторым уважением.
Тем не менее, когда Рая зашла в кабинет Алексея Ивановича Сухоручко, закрыла за собой дверь и заговорила о цели своего визита, голос её дрожал. Выслушав её, Сухоручко сказал:
— Ну что ж, пиши на себя характеристику.
— То есть как? — не поняла она.
— Так, бери лист бумаги и пиши. И, пожалуйста, без грамматических ошибок, а то тебя не выпустят.
Рая никогда не давала поводов заведующему отделом называть себя на «ты». Отношения между ними были строго официальными. Его назначили на эту должность всего год назад. В отличие от своего предшественника, он развил бурную деятельность и стал довольно часто ездить в командировки в Прибалтику. После первой же поездки он привёз сотрудницам несколько занятных безделушек, а потом они начали заказывать ему колготки, трусики и бюстгальтеры. Он знал все их размеры, никогда не ошибался, и его покупки вызывали искреннюю благодарность заказчиц. Эта благодарность не ограничивалась поцелуями в щёчку, поэтому Рая не хотела ни о чём его просить. Её отношение не изменилось, даже когда он привёз ей на день рождения французский лифчик. Вручая ей подарок, он сказал, что его собственной жене обновка не подошла. Зная его, поверить в это было невозможно, а поскольку как мужчина он был ей безразличен, Рая вежливо, но решительно отказалась. Больше Сухоручко ничего ей дарить не пытался, и она была уверена, что теперь он поквитается с ней сполна, но он сказал:
— Да не волнуйся ты, хуже чем здесь, тебе нигде не будет. Рая подумала, что ослышалась, но он подошёл к ней и положил руку на плечо. В этом не было ничего сексуального, только симпатия, дружеское участие и лёгкая зависть. Казалось, он и сам с удовольствием последовал бы её примеру, только вот ехать ему было некуда: переселяться на Украину Сухоручко не хотел, а в Канаду его никто не приглашал.
Пожалуй, в качестве помощи по выполнению продовольственной программы он мог предложить Советскому правительству обменять себя на мешок канадской пшеницы, но открыто выступать с таким предложением Алексей Иванович не решался.
Он подписал характеристику, сделал копию и, вручив оригинал Рае, пожелал ей счастливого пути, а через две недели, когда советские войска оккупировали Афганистан, вызвал её к себе и сказал:
— Теперь тебя вряд ли выпустят, так что придётся подождать, но я тебя не уволю, а жизнь — штука непредсказуемая, всё может измениться.
Боря же, узнав об Афганистане, чуть не потерял сознание. Он понял, что после введения «ограниченного контингента войск для оказания помощи дружественному афганскому народу в борьбе против Американской агрессии» границы Советского Союза закроются. Старые маразматики, управляющие одной шестой частью земного шара, могут прожить ещё много лет, а что будет потом и когда это потом наступит, неизвестно.
Известно только, что ему придётся остаться здесь и всё начать с нуля.


Продолжение следует.