Портал. глава 8

Дорогу он помнил, даже приметил ветку папоротника, на которую тогда наступил и попытался приподнять её, как бы извиняясь, но они спешили, и вот она, к земле припавшая лапа щитовника мужского. Нехорошо, надо смотреть под ноги - маленький себе укор (он среди подобных живёт).

Ради чего Роман сюда припёрся? Ради жилья? Ради Эльвиры? Он этого не различал: просто в нём сформировалось обязательство, и он взялся исполнять. Отзывчивость и обязательность - в аду будет переживать, если ненароком плеснёт кипятком бесу на пятачок, - благородно? Может быть, но эти качества приводят к нищете. Нельзя жалеть всех несчастных, которые больше всего страдают от зависти к чужому успеху и болезненно мечтают о счастливой персональной судьбе (никогда не общей).
Роль слабого наглядно исполняет тот, кто хочет использовать свою слабость как инструмент манипуляций, а кто по правде несчастный, тот несчастьем не хвалится. Долой жалобных! Ты сам не силён - укрепляйся!

Гамаюнка с личиком накрашенной актрисы провожала его, распевая дурацкие песни: «Ты всё съел и ушёл, я одна сижу, слёзы лью руче-ём и в окно гляжу. Незнакомца молю: глянь же на меня и зайди вечерком, стыд похороня». Когда поредела лесная чаща и засквозило за опушкой степное редколесье, певунья отстала.
 
Роман в точности повторял недавний поход, поскольку вышел к своим следам и так же спустился по тропинке на дно оврага к роднику. Туда-сюда глазами пошарил - нету заветной бутыли. Кошмар. 
 
И что теперь делать посреди непонятного пейзажа? Из-за недоверия ко всему вокруг его растерянность превращалась в тоску, тоска - в страх. Его голову заполнила тяжёлая тишина; он сглотнул, как делают в самолёте , но это не помогло. Склонился над родником и увидел на воде красавца. Ковшиком руку сделал, зачерпнул воды, испил - благодатью протекла она в нутро, телесной радостью наполнила - желанием любить, юностью, надеждами. Глянул в зовущую даль и увидел в той дали город, сделанный из чего-то полупрозрачного и лёгкого, будто из материала мечты.

Немедленно пошёл туда. Час или два отшагал по сухой равнине, а город не спешил приближаться. Может, это мираж, и надлежит Роману умереть от жажды? Он одумался и пошёл обратно, вглядываясь в землю, где едва виднелись отпечатки его обуви, похожие на скелет рыбы. 
 
В небе неподвижно висели клубы облаков, застилая солнце, но всё равно было душно и жарко. ...Роман ступил, наконец, в ложе оврага и далее, далее поспешал - припасть к роднику. Слева и справа поднимались сухие склоны - борта, испещрённые ласточкиными норами, только птиц нигде не было видно, и мухи, и мушки тоже не мелькали перед глазами и не прошивали воздух. Единственным признаком жизни здесь была трава, растущая между валунами. 
 
Зелёный цвет травы становился ярче, сочней, и в самом глубоком, тенистом месте оврага под ногами проступила влага - свидетельство ручейка. Путь ручейка был краток: он впитывался в землю поблизости от источника.
 
Обессиленный Роман преклонился перед родником, жадно напился, дал воде успокоиться и опять загляделся на себя. Первое впечатление повторилось - на воде лежал прекрасный облик. Если бы в жизни Роман был такой, как сложилась бы его судьба? Была бы она счастливой? Эту мысль кто-то не дал ему продлить, потому что отражение Романа и его реальное лицо схватила рука с длинными чёрными пальцами - схватила и сжала. Он задёргался, пытаясь вырваться, но другая рука сзади придавила его голову и после краткой борьбы погрузила в воду.

Молчи, не дыши! Но он так не согласен, он собрал все силы, всё своё возмущение, всю ярость и желание жить, но враг не внял сопротивлению жертвы: враг был сильней. Пора уже сделать вдох - нельзя! - но терпеть невозможно! Он приготовился вдохнуть воду, и в голове у него звякнуло, и некая тьма взорвалась.
   
Знакомый звук, он осознал это позже; то был звук того камертона, коего прикосновением Роман был отправлен к роднику. Открыл глаза, мигом сел - он у себя дома! Жизнь - это праздник! И сразу вспомнил того, кто его топил: тогда над его плечом мелькнуло страшное лицо, слепленное из свежего фарша. Руки чёрные, а лицо пёстро-красное, с белым жирком, и глаза - две ямки, и каждая - как дверной глазок, из которого торчит лучик злорадного внимания. Да, это был Дьёрдь, хотя фарш не чётко повторял его черты.
 
Роман подбежал к зеркалу - никакой красоты, всё тот же потрёпанный исходник. На часах 02:39 - глухая ночь, по идее. В окне большое тому подтверждение. Стук своего сердца он услышал в тишине… бедное сердце, оно досталось неудачнику.      

Спустился на четвёртый этаж, позвонил в квартиру №16. Дьёрдь нехотя открыл, будто спал, прищуренный, криворотый.
- Что за шутки у вас?! - Роман резко обратился к нему с дрожью в голосе.
- А что такое, я спас вашу милость, я вас вернул из неизвестности. Вы сердитесь? - он удивлённо хмыкнул. 
- Да-а! Спас?! - Роман от возмущения не знал, что сказать.
- Понимаете, камертон ещё не восстановился, мне пришлось его заменять… уж, простите, как мог. Метод шокотерапии.
- Благодарю, - издевательски произнёс Роман.

- Сочтёмся. То была не благотворительность, о, нет. Я законно рассчитываю на ваше расположение, на вашу благодарность. 
- Что там был за город? - Роман присмирел. 
- И на ваше любопытство, - добавил Дьёрдь. - А про город не могу точно сказать. Каждому путешественнику он открывается по-своему. Но ведь оно так везде. И небеса у всех разные, и вселенная у каждого своя, и даже религия, - добавил шёпотом. 
- Причём здесь религия? 

- Понимаете, здесь большой вопрос: Бог обосновал веру, или вера обосновала Бога? Равноправные решения, между прочим. Вы какой вариант предпочитаете: в первом случае религия нисходит к вам с неба, во втором – восходит от вас в небеса?
 
Роман задумался и услышал далеко внизу Эльвирин голос: «Роман? Рома-ан! Слышу тебя-а! Ты где-э?» Крик её дробился о частые преграды и пульсировал эхом.
На лестнице она включила свет, Роман побежал к ней. Первым делом она осмотрела его на присутствие бутыли - облом. У женщины фрустрация. От горечи и досады она покраснела пятнами.

- Ты там был?
- Да. Но бутыли нет.
- А чего ты не взял с собой какую-нить баклашку?!

- Я был уверен, что…
- Всё. Я тебя выгоняю! Из дома, с работы! Он был уверен! А подумать?! 
- Да нет у меня баклашек, нету, никаких, нигде! - прокричал он с возмущением и развёл руками. - Я из-за тебя там чуть не погиб.
- Ладно, погорячилась. Поговорим завтра.

Не простясь он потопал вверх. Дьёрдь стоял дежурно в дверном проёме.   
- Слышал, слышал, какую ты взбучку получил. Ладно, выручу на сей раз, - он достал из-за двери литровую бутыль с портретной водой. - Сбегай, отнеси, а то заест она тебя.   
- Вот спасибо! - прошептал и бросился вниз.
 
- Ах, та самая! - Эльвира взяла бутыль бережно, обожательно, как единственное и позднее своё дитя. 
Её портрет дрожал там и слегка вращался вдоль стекла, тонкий, будто без основы, как переводная картинка. Наглядевшись, обратилась к нему.

- Ох как жестоко ты со мной пошутил! 
- Это не я, это только что… вот, подарок от дизайнера, - кивнул наверх.    
- Скажи ему, что я готова для него на всё, - глаза Эльвиры щурились и лучились, щёки по-девичьи порозовели.
 
Роман умолчал о том, что тело Эльвиры вряд ли представляет какой-либо для Дьёрдя интерес, и что плата у него по таксе - душа. (Между душами делает ли он различие? Надо будет спросить.)
Ноги у Романа гудели, поэтому поехал на лифте, несмотря на электрический и металлический шум, очень явственный в спящем здании.
- Она вам кланяется, велит благодарить, - он передаточно поклонился устроителю чудес, а тот с пониманием кивнул.   

- Вы не пригласите меня на беседу? - Роман преодолел свою деликатную робость. 
- Нет. Ночь в глубокой фазе, я устал. И неутомимое Ничто, сделавшись творением, войдя в материю, устаёт. И даже Бог, чтоб вы знали, устаёт, поскольку связался с веществом, а это хлопотно, поверьте, ой как хлопотно! Всё, пока, вместо беседы я пришлю вам сон-экскурсию.
 
Дьёрдь заморгал глазами, словно веки у него слипались, - поморгал и закрыл дверь, и дверной глазок погас.