За витриной

1.

Егор стоял в мужском туалете торгового центра. В потолке ровно и без перебоев гудел вентилятор. Пахло хлоркой и каким-то дешевым средством, напоминающим по запаху мокрую собачью шерсть. В туалете никого не было, что показалось странным. Обычно сюда очередь из желающих справить естественную потребность после долгих походов по торговым рядам и ожиданий жен из примерочной. Егор подошел к раковине, посмотрел на свое отражение и открыл кран. Вода была ледяная в любом положении, буквы «Х» и «Г», написанные синим и красным видимо были здесь просто для красоты. Он подставил ладони и набрал воду, несколько раз плеснул в лицо. Холод обжег руки, пальцы мелко и противно задрожали, как после долгой нагрузки. Лицо в отражении было бледным, но спокойным. Он провел рукой по нему, от лба до подбородка, после чего поднес руки к сушилке, но та не включилась. Егор постоял мгновение, ожидая, но автомат молчал. И тут стало холодно, откуда-то сверху потянуло ледяным воздухом. Видимо, кто-то включил кондиционер, или он сработал автоматически. Егор, растирая руки, выдохнул горячим воздухом на ладони и направился к выходу.

Дверь туалета закрылась за спиной, отсекая собой гул вентилятора, и тут же наступила тишина. Только что, когда он шел, торговый центр гудел голосами, музыкой из динамиков, рекламными джинглами, чьи-то дети кричали у фонтана. Он стоял у входа в туалет и смотрел на пустые ряды. Эскалаторы не работали. Ни одного человека, ни продавцов за кассами, ни охранников, которые всегда почему то не сводят глаза именно с тебя, даже манекены в витринах казались брошенными. Он сделал несколько шагов, они отдавались эхом, как будто Егор находился не в ТЦ, а в пустом спортзале. Где-то вдалеке на втором этаже, мигала вывеска. Было что-то пугающее, когда место, привычно полное людей вдруг опустело. Он вопросительно оглянулся на дверь туалета, будто та могла что-то объяснить. Может он прослушал пожарную тревогу? Это могло быть единственным разумным объяснением происходящего. Егор сунул руки в карманы и медленно пошел в сторону выхода.

Стук каблуков был единственным звуком, наполнявшим эту пустоту. Казалось, что эти пустые витрины и застывшие эскалаторы притаились в засаде, прислушивались к нему. Он не встретил по пути ни одного человека, ни единой живой души. Что-то медленно и неприятно подкатывало к горлу.

Стеклянная крутящаяся дверь на выходе, что пропускает людей порциями, вращалась медленно и плавно. Стекла дверей стали мутными и запотевшими, за ними было не разглядеть ни улицы, ни машин, только сплошную серость. Его вошел в кабинку и уже представил как вдохнет свежий вечерний воздух и поедет домой отсыпаться. Дверь резко остановилась, будто уперлась в невидимое препятствие. Егор толкнул стекло плечом, но ничего не произошло, дверь не поддалась. Раздражение поднялось откуда то из груди, ярко вспыхнуло и Егор толкнул дверь изо всей силы, но она все равно не сдвинулась с места. Тогда он пнул ногой нижнюю панель, и дверь, издав металлический скрежет начала вращаться опять. Он выдохнул с облегчением, но это облегчение тут же сменилось тревогой. Перед глазами встал тот же пустой зал, откуда он только что вышел, дверь сделала полный оборот и вернула его обратно. Он стоял у входа и смотрел на крутящуюся дверь, которая вращалась равнодушно и плавно, как карусель без посетителей в парке аттракционов ночью.

Егор не стал заходить, хватит, если дверь застрянет снова, на этот раз, может, уже не закрутиться. Он останется в этой стеклянной кабинке, как рыбка в аквариуме. Егор сжал зубы и отвернулся от крутящейся двери, которая все так же равнодушно вращалась, словно дразня его. Можно было сходить и поискать запасной выход. В конце коридора, за фуд-кортом, насколько он помнил, были обычные металлические двери с горизонтальными ручками.

Он шел быстро, почти бежал. Каблуки стучали по кафелю, и этот звук словно догонял его, настигал, отражался от витрин. Ему казалось, что кто-то идет за ним, но когда он оборачивался никого не было кроме безмолвных пластиковых манекенов с пустыми лицами, стоявших в витринах за стеклами. Егор добежал до двери, вцепился в ручку и дернул. Заперто. Он уперся ногой в косяк и рванул изо всех сил. Что-то хрустнуло, дверь поддалась и открылась. За ней была бетонная стена. Серая, ровная, без единой трещины, обычная стена вплотную к двери. Егор отшатнулся в недоумении. Сделал шаг назад, еще один. В висках ритмично застучала кровь. Дверь стояла распахнутой, из проема тянуло холодом.

2.

Егор проснулся в шесть. Он был классическим жаворонком, всегда вставал, только первые лучи солнца коснутся комнаты, не смотря на то будний это день или выходной. Он откинул одеяло и встал, не позволяя себе удовольствия поваляться еще. Кровать была жесткой, матрас специально был подобран такой, чтобы спина не прогибалась. Босиком прошел на середину комнаты, где лежал синий, с заковыристым узором коврик для йоги. Отжимания и приседания, он не считал, только слушал свое ровное ритмичное дыхание.

За окном светало. В ванной он включил холодную воду и умылся. Лучший способ сразу стряхнуть с себя остатки сна и проснуться. Вытерся жестким полотенцем и сел перед зеркалом. Утренние процедуры занимали солидную часть приготовлений к грядущему дню. Крем для лица в маленькой стеклянной банке наносил подушечками пальцев по всей поверхности лба, скул, носа и подбородка. Тонкие полупрозрачные патчи под глаза холодили веки, избавляли от возможных мешков и синяков под глазами. Он сидел неподвижно где-то десять минут, откинувшись на спинку стула, и смотрел в потолок. Потом душ. Завтрак представлял из себя овсянку на воде, почти без соли и сахара. Яйца в сотейнике отбивали почти маршевый ритм. Вода с половиной лимона на стакан, выжатого вручную. Он ел и ложка стучала о край тарелки. Напротив, в доме через дорогу, загорались окна, кто-то тоже проснулся. Закончив завтракать, Егор вытер губы вафельным полотенцем и отнес посуду в раковину.

Егор открыл шкаф. В стопке футболок он нашел темно-серую классическую, без логотипов и с круглым вырезом. Свитер выбрал на тон светлее, крупной вязки, чтобы текстура играла на контрасте. Брюки черные, прямые. Он не думал о том, что на улице плюс пять и ветер, куртку он подбирал не по погоде, а по темно-оливковому, почти болотному цвету, идеально сочетающемуся с серым. Половина зарплаты уходила на брендовую, качественную одежду. Это бесило, но ничего нельзя было с собой поделать. Он знал, где будут проходить ближайшие распродажи, знал, какие модели выйдут в следующем сезоне, знал об одежде все, о составе нитей, о плотности хлопка, об особенностях итальянского кроя. Сегодня он выглядел безупречно, и это было важно.

Егор вышел из подъезда и его сразу охватил резкий утренний ветер, пахнущий выхлопными газами и мокрой листвой. Он поднял воротник и пошел к остановке. Город просыпался, шумели двигатели автомобилей, из подъездов выходили еще сонные люди, дворники мели тратуары, собирали опавшие листья по кучкам. Он шел быстро, глядя себе под ноги, но все равно заметил, как на углу, возле супермаркета, рабочие снимали рекламный плакат. Его лицо с идеально ровной кожей, крупным планом и пустым взглядом, который на съемках называли «загадочным и сексуальным». Плакат отклеился с краю, и рабочий просто рванул его вниз, бумага затрещала. Одна половина повисла, вторая полетела на асфальт. Егор прошел мимо, не замедлив шага, но внутри что-то сжалось.

Минута славы. Он понял смысл этой фразы именно сейчас, буквально, глядя на то, как его лицо срывают со стены и выбрасывают на помойку. Минута, мимолетные 60 секунд. Его рекламный ролик крутили по телевизору месяц назад, потом перестали. Сначала он ждал, что позвонят, предложат еще что-то, но звонков не было. А потом он привык. Почти. Егор отвел взгляд от плаката и пошел дальше. Впереди был перекресток, за перекрестком – агентство. Скоро их навестят агенты из столицы. И это был шанс, не минута, не месяц, шанс, который он не мог упустить.

На ходу Егор думал о том, что в принципе ему повезло. Он не любил это слово. Что вообще такое удача? Конструкт, придуманный людьми, чтобы хоть как то упорядочить происходящий вокруг хаос. Несколько лет назад, сразу после школы, он не знал, куда идти. Если учиться то на кого? Денег на хорошую специальность не было, на бюджет было не прорваться. Работать тоже кем? Без образования, без опыта. Он был красив, но красота в маленьком городе это не актив, а почти что проклятие, на тебя оглядываются, улыбаются, но на этом обычно все. Люди считают, что если ты красив, значит ты глуп. Но однажды он просто шел по улице, прогуливался, как к нему подошла женщина. Яркая, с идеально уложенными волосами. Она представилась Стеллой. Руководитель модельного агентства.

– У вас исключительная внешность, – сказала она тогда, разглядывая его лицо так, будто перед ней был не человек, а предмет искусства. – Вы знаете об этом?

Он не знал. Вернее, знал, что красив, но не понимал, что с этим делать. Прямота с долей наглости обескуражила Егора. А она сказала:

– Чем вы занимаетесь? Вы учитесь, уже работаете? Знаете, у вас большое будущее. Если вы готовы работать.

Казалось что это сказка, будто вытянул золотой билет. Он был готов и Стелла взяла его. Объяснила, что индустрия не так проста, как кажется. Она часто говорила ему: «Ты будешь ломиться в закрытые двери. Будешь упираться в стену. Это нормально. Это часть пути». И он ломился и упирался, но все же шел дальше не смотря ни на что. В модельном бизнесе огромная конкуренция. Каждый день появляется кто-то моложе и красивее тебя. Ты должен быть не просто лучше кого-то, как говорила Стелла. Ты должен быть лучше, чем ты сам был вчера. Вчерашний ты, а не кто-то другой – твой главный соперник. Егор запомнил эти слова и они стали его правилом. Он не оглядывался на других, только на себя.

Мысли не отпускали. Агенты из столицы. Это не просто кастинг, не рядовая съемка, это шанс, ради которого он пахал последние годы, не жалея себя. Тот, ради которого стоило терпеть этот город. Егор не любил его, никогда не любил. Слишком серый, слишком убогий. Город, казалось, остановился во времени двадцать лет назад и законсервировался, остался тем же, как на старых фотографиях. Только новые автомобили и постоянно появляющиеся торговые центры напоминали, что с миллениума прошло больше двадцати лет. Здесь все было пропитано прошлым, которое он так хотел бы забыть, стереть, как стирают пыль с зеркала. Но город не отпускал. Он напоминал о себе облупившейся краской на старых скамейках, лицами людей, которые помнили его еще школьником. Каждый угол здесь был свидетелем того, что он не хотел вспоминать.

Важно было показать себя с лучшей стороны. Не просто хорошо, а безупречно, чтобы столичные агенты, глядя на него, забыли обо всех остальных. Чтобы они увидели не просто красивого парня из провинции, а готовую модель, профессионала своего дела. Нужно больше стараться, больше внимания к деталям. Как он стоит, как поворачивает голову. Нужно было отточить улыбку перед зеркалом, чтобы она была идеальной. Все должно быть идеально, он должен быть лучше, чем вчера. Лучше, чем кто-либо другой в этом агентстве.

3.

Егор постоял еще несколько секунд, глядя на бетонную стену, потом развернулся и пошел обратно. Он достал телефон из кармана чтобы проверить есть ли связь, но экран был разбит вдребезги настолько, что сенсор не реагировал на пальцы. Ноги несли его сами. Он миновал фуд-корт с пустыми столиками и погасшими вывесками, прошел мимо остановившихся эскалаторов, и направился обратно к центральному входу. Может быть, там есть другой выход. Может он найдет выход на парковку и попробует выйти через нее. Возле одного из магазинов, прямо на кафельном полу, снаружи, стояли манекены. Не за стеклом витрины, не на подиуме, а в проходе. Двое, мужской и женский. Они стояли в обычных позах, мужской с рукой в кармане, голова чуть набок, женский с ладонью у бедра, подбородок приподнят. Егор прошел мимо, не оглянулся, даже не повел взгляд на них.

Дверь больше не крутилась, она стояла неподвижно, застыв в одном положении, одна кабинка была чуть приоткрыта. Егор подошел и толкнул стекло плечом. Дверь не поддалась, даже не дрогнула. Он уперся ладонями в холодное стекло и надавил изо всех сил так, что ноющая боль в руке отдала в плечо, но дверь даже не дрогнула. Егор прижался лицом к прозрачной панели, пытаясь разглядеть хоть что-то снаружи, но увидел только серый мутный свет, как будто улицу заволокло туманом. Он постучал тыльной стороной ладони, звук вышел глухой, словно за стеклом была не улица, а толща воды, будто постучал по аквариуму. Егор отступил и развернулся. В дальнем конце прохода все также стояли манекены. Те же двое, мужской и женский, только теперь они не смотрели в никуда. Их пластиковые безглазые лица были направлены прямо на него. Егор стоял, не в силах отвести взгляд. Он тяжело задышал, попятился, сделал несколько шагов назад, затем резко развернулся и пошел в другую сторону, прочь от них, прочь от этого места и почти побежал, не оборачиваясь.

Он решил подняться наверх, оставаться на первом этаже было выше его сил. Не хотелось больше проходить мимо них. Не хотелось проверять, повернули ли они головы снова. Эскалатор стоял, ступени застыли, и Егор ступил на них, поднимался быстро, держась за неподвижный поручень, резина на котором была грязной и липкой на ощупь. Наверху было темнее. Свет горел только в одном месте, в детском магазине. Все остальное тонуло в полумраке, торговые павильоны с одеждой и вывески без подсветки. Тишина здесь была другой, более глубокой, как будто второй этаж спал и не хотел просыпаться. Егор сошел с эскалатора и пошел на свет, не потому что хотел в детский магазин, просто это был единственный ориентир.

На втором этаже должен быть аварийный выход, где-то за поворотом, возможно в конце служебного коридора. Он не знал планировку, но надеялся увидеть хоть что-то, прошел мимо стеллажей с детской одеждой, крошечные куртки, девчачьи платья в цветочек. Все аккуратно развешано, как будто магазин только что закрылся, и продавцы ушли на перерыв, полки с питанием, баночки с пюре с улыбающимися младенцами на этикетках. За углом, у входа в отдел игрушек стоял манекен. Обычный, на своем месте, на круглой подставке. Одет как девочка, розовое платье, лаковые туфельки. В одной руке воздушный шарик на ниточке. Лицо кукольное, пустое, с нарисованной кем-то улыбкой. Егор смотрел на него и не мог отвести взгляд. Манекен смотрел на него пустыми глазами и улыбался. Шарик чуть покачивался, хотя ни сквозняка ни ветра в помещении не было.

4.

Мать Егора была сильным человеком, самым сильным из всех, кого он знал. Она могла работать по двенадцать часов, а потом проверять его уроки, отвлекаясь на другие домашние заботы. Она никогда не плакала при нем, только однажды, когда отец ушел из семьи. Тогда она сидела на кухне, он подошел, тронул ее за плечо, спросив: «Мама, ты плачешь?». Она улыбнулась и сказала: «Все хорошо, медвежонок, иди играй, я просто зевнула». Отец ушел, потому что не выдержал. Два медведя в одной берлоге, как она объясняла это. Два сильных характера, которые не могли ужиться даже ради своего медвежонка. Но Егор не винил никого.

Мать всегда хотела дочку, она мечтала как они будут одеваться в розовые платья, покупать бантики, но к её несчастью родился Егор. Она никогда не говорила об этом прямо, но он все понимал по её взгляду, по тому как она смотрела на него в детстве, будто пыталась разглядеть в его лице ребенка, которого ждала.

Егор никогда не пересматривал старые фотографии, он помнил и так больше, чем ему хотелось, розовое платье, в котором мать вела его гулять, белые гольфы, ее слова о том, что он будет самой красивой девочкой на площадке. А он шел и не отвечал, молчал, потому что не знал как сказать, что он не девочка, он был рад что его любят хотя бы так, даже если для этого нужно было носить нелепую одежду. Но мать любила не его, а ту дочку, которую так и не родила, а ему выпала роль куклы. А когда он вырос и перестал помещаться в платья, она как будто потеряла к нему интерес.

Мать не покупала ему одежду в магазинах, лишь временами приносила ее то от соседей, то от каких-то родственников у которых дети вырастали, и оставляли после себя засаленные, растянутые на локтях и коленях, с торчащими нитками обноски с криво заштопаной мотней. Она никогда не спрашивала, нравится ли ему. Просто клала на стул в его комнате и уходила, а он стоял и смотрел, знал, что завтра снова идти в школу.

В школе его не просто дразнили или травили, а били, за то, что рубашка не по размеру, за то, что от него постоянно пахнет чем-то застарелым, кислым, как от старого дивана. Его называли бомжом, он боялся отвечать, боялся дать сдачи. Не потому что был слабее, он был выше и крепче многих, а потому что внутри что-то сломалось, он боялся сжать руку в кулак, боялся запустить ее в лицо обидчиков. Учителя проходили мимо, делая вид, что не слышат и не видят. Один раз, когда его толкнули и он разбил колено, физрук сказал, что Егор сам виноват, нечего было лезть.

Каждый раз, когда мать приносила новые, воняющие чужим потом тряпки, выстиранные самым дешевым порошком, он смотрел на них и с тревогой, подкатывающей к горлу, представлял завтрашний день.

Кабинет психолога был светлым и холодным. На стене висела абстрактная картина, размытые пятна, не вызывающие никаких эмоций. Напротив в кресле сидела женщина лет сорока пяти, с аккуратно подвязанными в хвостик волосами, старомодном, но хорошем костюме, таким, которые никогда не выходят из моды. Черты лица ее были мягкими, взгляд не выражал эмоций. Она смотрела на Егора, спокойно ждала когда он начнет.

– Моя мать была самым сильным человеком из всех, кого я знал, – сказал Егор, глядя в окно. – Странно было видеть ее в гробу. Она всегда казалась несгибаемой.

Психолог кивнула, сделала пометку в блокноте. Егор не смотрел на нее. Он вообще редко смотрел на людей, когда говорил о себе.

– Почему странно? – спросила она.

– Потому что она никогда не лежала. Всегда двигалась. Даже во сне разговаривала сама с собой, всегда что-то делала. А тут просто молча лежит.

Психолог помолчала, потом аккуратно, без нажима, спросила:

– У вас были отношения с женщинами?

Егор отмахнулся, даже не повернув головы.

– Не было.

– Совсем?

– Совсем. Это не мое. Не интересно.

Она снова сделала пометку. Егор наконец повернулся к ней. Лицо его было спокойным, но в голосе появилась жесткость.

– Скоро важный момент в моей жизни. Очень важный. Я не могу сейчас отвлекаться на... на все это. На разговоры, на рефлексию, на попытки «разобраться в себе». Мне нужно быть в форме.

– Что за момент?

– Приезжают из столицы. Будут отбирать моделей. Это мой шанс. Единственный. И я его не упущу.

Он замолчал, но было видно, что хочет сказать еще что-то. Психолог ждала.

– Есть один человек, Стас. Его называют все Стасик.

Егор сделал недвусмысленный жест на последнем слове, поднес два пальца ко рту и изобразил рвотный позыв.

– Он такой, ну знаете, липкий, скользкий подхалим. В глаза улыбается, а сам. Я его ненавижу, он даже не пытается быть лучше, он просто хочет понравиться. И Стелла его любит, а он крутится вокруг нее, как червяк на крючке. Меня тошнит от него.

– Почему вы так остро реагируете именно на него?

– Потому что такие, как он, всегда выигрывают, они не стараются. Они просто говорят то, что от них хотят услышать, и им все достается. А ты пашешь, как проклятый, и ничего.

Егор сжал подлокотники кресла, костяшки побелели. Психолог посмотрела на его руки, но ничего не сказала. Он выдохнул, разжал пальцы, откинулся на спинку.

Егор вышел из кабинета и сразу почувствовал, как напряжение отпускает плечи, каждый раз после разговора чувствовал себя выпотрошенным, но от этого становилось легко. Сегодняшний день был тяжелым. С утра репетиция, потом съемка, где он старался изо всех сил, ловил каждый жест, каждый взгляд. А потом этот разговор, особенно про женщин, про отношения. Про то, чего у него никогда не было и, наверное, уже не будет. Он шел по улице, и мимо проходили парочки, держались за руки, смеялись, шептались о чем-то, прижимались друг к другу. Егор смотрел на них и чувствовал не зависть, ни злость, а просто пустоту. Он знал, что он странный, с самого детства, когда мальчишки во дворе обсуждали девчонок, он молчал. Когда в агентстве ассистентка провела рукой по его плечу, он не почувствовал ничего, только умом понял, что она красива. Он хотел бы уметь любить. Хотел бы желать женщину, желать хотя бы секса, просто чтобы быть как все, чтобы не чувствовать себя инопланетянином или роботом, у которого отключили эту функцию. Как будто кто-то вынул из него батарейку или перерезал провода. Он сел в автобус, прижался лбом к холодному стеклу и поехал домой.

5.

Свет в детском магазине мигнул, будто кто-то баловался с выключателем. Егор поднял голову. Лампа под потолком тихо гудела, и этот гул тоже прерывался, сбивался с ритма. Манекен-девочка стояла неподвижно, но в мерцающем свете казалось, что ее улыбка то появляется, то исчезает. Егор попятился. Он обошел весь второй этаж, заглянул за пожарную дверь, за ней, как и за той другой был холодный бетон. Подсобка, которую он искал, так и не нашлась. Аварийного выхода не было. Может, его вообще не существовало. Он понял, что оставаться здесь нельзя. Темнота сгущалась в углах, наползала на стеллажи, на полки с питанием, на крошечные куртки и комбинезоны. Еще немного и он останется на втором этаже в полной темноте один. Он развернулся и пошел к эскалатору. Обратно вниз, на первый этаж, где тоже не было выхода, но хотя бы горел свет. Он ступил на неподвижные ступени и начал спускаться. За спиной, в детском магазине, свет мигнул в последний раз и погас, стало совсем тихо. Спускаясь, уже в конце, когда он шагнул на последнюю ступеньку, Егору показалось что там, наверху, он услышал топот маленьких ножек в маленьких лакированных туфельках.

Внизу горел свет, но что-то изменилось. Не сразу, не в первый момент, он почувствовал это кожей, еще до того, как осознал. Витрины, в которых стояли манекены. Стекла были выбиты, осколки лежали на кафеле, крупные и мелкие, с острыми краями. Он не слышал, как это случилось, ни единого звука. Не слышал звона, грохота, ничего, хотя был всего этажом выше, и тишина там стояла такая, что даже дыхание множилось эхом. Манекенов внутри не было. Пустые подставки, пустые постаменты. Егор стоял посреди прохода и не знал, куда идти. Мысли путались. Он пытался ухватиться хоть за что-то разумное, за план, за ориентир. Парковка. В середине торгового центра был лифт, вместительный, на большое количество человек, он видел его раньше, когда проходил мимо. Если открыть двери вручную, спуститься по шахте, можно выйти на подземный уровень. Там машины, выезд на улицу. Там должен быть выход.

Егор пошел к лифту. Шел тихо, медленно, стараясь не наступать на осколки, но они все равно хрустели под подошвами. Вслушивался, но не было ни звука. Только собственное дыхание и собственные шаги. Он вцепился в створки лифта. Пальцы скользили по холодному металлу, правая рука горела тупой глубокой болью, будто кость внутри треснула и теперь пульсировала при каждом усилии. Он уперся ногой в косяк, сжал зубы и потянул изо всей силы. Створки поддались, разъехались с металлическим скрежетом. Егор заглянул в шахту. Лифта не было, как и кабины. Только плотная, бездонная, уходящая далеко вниз темнота. Туда не спуститься, было просто не за что зацепиться и некуда поставить ногу. Только тросы, уходящие в черноту, и холодный воздух, поднимающийся снизу. Выхода не было ни на парковку, ни на улицу. Он развернулся. Невдалеке от него, в проходе, стояли манекены. Пятеро. Они не двигались, просто стояли, перекрывая путь. Пустые лица и пластиковые руки, застывшие в неестественных позах. У одного не хватало кисти. Егор попятился и уперся спиной в холодные створки лифта. Горло сжал спазм, и он, не выдержав, заорал прямо в их безмолвные лица:

– Чего вам надо от меня?!

Ответа не было. Тишина поглотила его крик, как вода поглощает камень. Рядом у стены стояла металлическая мусорка с переполненным ведром. Он схватил ее обеими руками, правая взвыла болью, швырнул в них, целясь в ближайшего. Мусорка врезалась в пластиковую грудь, манекен пошатнулся и рухнул на пол, за ним второй и третий. Что-то треснуло, что-то покатилось по кафелю. Он тяжело дышал, глядя на упавшие тела. Они лежали неподвижно.

Он пошел прочь от лифта, прочь от упавших манекенов, прочь от бездонной шахты, которая не принесла ничего, кроме новой безысходности. Ноги несли его сами, без цели, без направления. Он свернул за угол, в боковой проход, где свет горел тусклее и витрины были пыльными, заброшенными. И там стоял еще один манекен. Этот был не такой, как те, что он видел раньше. Лицо его было разбито, пластик на месте скул и носа был смят, сплавлен, словно кто-то бил по нему молотком. Одна глазница ввалилась внутрь, другая смотрела в сторону, рот перекосило. Он не выдержал, размахнулся и ударил ногой. Подошва врезалась в грудь манекена, пластик хрустнул, и разбитая сплавленная голова отвалилась, покатилась по кафелю, глухо стуча, как пустая канистра, замерла у стены, уставившись в потолок единственным уцелевшим глазом. Егор тяжело дышал. Идти больше было некуда. Он стоял посреди пустого прохода, над обезглавленным манекеном, и не знал, что делать дальше. Выхода не было.

6.

В агентстве стоял шум из смешавшихся между собой голосов, шагов, стука передвижных вешалок и шороха ткани. До приезда столичных агентов оставался день, и каждый пытался выглядеть так, будто именно он тот самый, кого они ищут. Модели поправляли прически у зеркал, стилисты носились с утюжками и расческами, а в эпицентре этого хаоса стояла Стелла. Она раздавала указания своим одновременно громким и ровным голосом. Ее глаза ничего не упускали, ни складки на рубашке, ни пряди, выбившейся из прически. Рядом с ней, почти вплотную, ходил Стас. Вернее, Стасик, как она называла его в такие моменты, и это уменьшительное имя резало слух Егору, как ножом по стеклу, особенно фразы вроде: «Стасик, проверь свет в студии. Стасик, принеси портфолио. Стасик, ты готов? Ты должен быть готов».

Стелла гладила его по плечу, поправляла воротник, и Стасик расплывался в улыбке, кивал, поддакивал, буквально вилял хвостом. В какой-то момент их взгляды встретились, Стас не отвел взгляда, улыбнулся широко и открыто, будто они были старыми друзьями, которые встретились после долгой разлуки.

Егор не собирался подслушивать, просто оказался рядом, с обратной стороны стойки, плотно завешенной одеждой. Стелла стояла с другой стороны и говорила негромко, но Егору было слышно каждое слово.

– У тебя отличные скулы, Стасик. Четкие, ровные. И нос прямой, без изъянов. Ты отлично подойдешь завтра, тебя оценят, я уверена.

Стас подставлял лицо под ее пальцы, в такие моменты он напоминал голодного кота, которому чешут за ухом и отвечал что-то угодливое и благодарное.

После съемок Егор зашел в маленькую кухню, где, помимо прочего, стоял кулер. Налил кружку воды, пил медленно, маленькими глотками, чтобы не перехватило горло и чувствовал, как холодная вода разливается внутри по пустому желудку, приглушая голод. Недавно он сел на жесткую диету исключающую любые углеводы. Он хотел, чтобы пресс был идеально очерчен, чтобы ни одной лишней складки. Завтра все труды должны будут окупиться. Рядом возник Стас. Он как и всегда улыбался, протягивая руку для приветствия. Егор пожал ее сухо и коротко. Левой рукой Стас дружелюбно приобнял Егора за локоть. Жест панибратства и дружелюбия.

– Перерыв – дело святое, – сказал Стас и полез в сумку. Достал из сумки зеленое яблоко с красноватым боком, а из кармана маленький раскладной нож. Лезвие при нажатии на кнопку выскочило с тихим щелчком. Стас аккуратно, почти нежно, отрезал дольку, потом еще одну, которую протянул Егору.

– Будешь?

– Нет, спасибо, я не голоден, – покачал головой Егор.

Стелла собрала всех в главном зале. Модели встали полукругом, кто-то уже успел переодеться. В такие моменты Стелла выглядела как генерал перед строем во время присяги.

– Завтра приезжают агенты. Времени у них немного, поэтому смотреть всех не будут. Я отобрала лучших, пять человек. Остальные, не расстраивайтесь, это не конец, будете работать дальше.

Она назвала имена одно за другим. Егор услышал свое. Выдохнул. Потом еще одно, еще. И последним Стас.

– Стасик, – Стелла чуть улыбнулась, – ты приходи завтра пораньше. Надо еще раз прогнать твой выход перед камерой.

Стас кивнул, и расплылся в угодливой слюнявой улыбке, от которой сводило зубы. «Приходи пораньше». Это было сказано так, будто другие должны были услышать: «Вы на подтанцовке, приходите, чтобы главная звезда выделялась на вашем фоне». Егор тоже был в списке, тоже был одним из лучших. Однако, «приходи пораньше» прозвучало не для него.

7.

Он стоял над обезглавленным манекеном. Голова все так же лежала у стены, уставившись единственным глазом в потолок. Вдруг сзади он услышал треск, как тот, который он издавал наступая ну осколки стекла. Егор обернулся. Из-за угла, на том конце прохода, выглядывали манекены. Они не выходили на свет полностью, тела их было спрятаны за стеной. Они смотрели на него. Он сжал кулаки и рука снова заныла, напоминая о себе. Можно было пойти туда, ударить, свалить еще одного, как тех, у лифта, как этого, с разбитым лицом. Но что толку? Они снова встанут или появятся другие. Разбивать их было бесполезно. Он опустил руки, развернулся и пошел прочь, не быстро и не медленно, мимо витрин, мимо пустых постаментов, мимо осколков. Прошел несколько шагов, еще и еще, десять, двадцать. Остановился и обернулся. Их уже не было, коридор остался пустым.

С утра во рту не было ни крошки, тело всегда напоминало о своих потребностях, он сидел на жесткой диете, хотел чтобы кубики пресса выделялись еще сильнее. Теперь это казалось полнейшей глупостью, чем то совсем не важным. Желудок сводило и скручивало, словно внутри кто-то медленно затягивал его в узел. Губы потрескались. Он провел по ним языком, но язык был сухим, как наждачная бумага. Слюны почти не было, а во рту ощущалась противная горечь у корня языка, от которой хотелось пить еще сильнее. Рядом, насколько он помнил, был небольшой продуктовый магазин. Он пошел туда не быстро, потому что силы иссякли. Выхода не было, идти было некуда, но если не поесть и не попить, он просто ляжет прямо здесь, на этот холодный кафель и больше не встанет.

Он зашел в магазин, стеклянная дверь в который была приоткрыта. Внутри было тихо и горел свет. Он прошел по ряду, цепляясь взглядом за этикетки, и наткнулся на яблоки. Не долго думая, он схватил одно и надкусил. В рот хлынула гниль, отвратительная, тухлая слизь. Всю полость рта заполнила теплая мутная жидкость, словно это была вода со дна мусорного бака. Егор согнулся и выплюнул все на кафель, коричневую кашицу, которая тут же растеклась маленькой лужей. Рвотный спазм скрутил горло, но желудок был пуст, и наружу вышла только желчь. Он схватил с полки первую попавшуюся бутылку, сорвал крышку, сделал большой глоток и закашлялся. Вода была кислой, как тухлый лимон от которого немел язык, разъедало губы, оставляя на них какую-то химическую горечь. Егор швырнул бутылку в стену. Он рванул к холодильнику, схватил палку колбасы, сорвал упаковку и отдернул руки. Колбаса под пальцами стала мягкой, скользкой, как будто гнила уже несколько недель. Она таяла, оставляя на ладонях жирную, отвратительную пленку. В нос ударил запах падали. Егор отшвырнул ее, вытер руки о штанину своих дорогих наглаженных брюк.

Он выбежал из магазина, все еще чувствуя на языке кислую горечь тухлятины. Снаружи его уже заждались. Манекены стояли полукругом, десяток, может, больше. Егор попятился, уперся спиной в стеклянную дверь магазина. Бежать было некуда. Егор подумал и пришел к простой мысли, что они не шевелятся, когда на них смотрят. Он опустился на кафель, прямо у входа, скрестил ноги и стал смотреть в эти пустые глаза, в пластиковые лица. Это было невыносимо. Каждая секунда длилась вечность. Мышцы лица деревенели, веки дрожали, хотелось моргнуть или отвести взгляд, но он держался, смотрел, почти не моргал, а они просто стояли и смотрели в ответ. А потом свет мигнул, как тогда в детском магазине. И в этой вспышке, в этой доле секунды темноты, они исчезли. Все кроме одного. Один манекен остался лежать на полу, в такой позе, как будто его оттолкнули но он успел подставить руки за спиной, чтобы не стукнуться головой. Из его бока, ближе к середине живота сочилось что-то густое с темно-красноватым оттенком. Свет мигнул еще раз, а потом погас совсем. Егор обернулся по сторонам. Все лампы вдруг перегорели, все кроме одной, той что была возле туалета, откуда он вышел.

8.

Когда все выходили с общего собрания, Стас задержался ненадолго, Егор видел как они со Стеллой обсуждают что-то, видел его самодовольную сытую улыбку. От этой физиономии у Егора кровь начинала кипеть в жилах. Он задержался в раздевалке, переодевался и завязывал шнурки чуть медленнее чем обычно, пока не остался один. В это время в раздевалку вошел Стас.

– Что значит «приходи пораньше»? – голос прозвучал глухо, сдавленно. – Что это вообще значит?

Стас обернулся. Улыбка на секунду дрогнула.

– А что тут непонятного? Стелла хочет, чтобы я подготовился, у меня же завтра важный день.

– У тебя? А у меня? У остальных?

Стас посмотрел на Егора с брезгливостью, будто на грязь, прилипшую к подошве.

– Слушай, Егор. Чего ты так переживаешь? Тебе, может, повезет в другой раз, понимаешь? Стелла говорила, что пообщалась уже со столичными агентами на днях, они ищут определенный типаж, им нужен кто-то с мужественными, брутальными чертами лица. Такие тренды сейчас, что поделать.

— В смысле?

— Да в том, смысле, — вздохнул наигранно Стас, — что у тебя же лицо такое, ну знаешь, более феминное. Надень на тебя платье и не отличишь от девочки. Я в хорошем смысле, дружище. Не обижайся только, хорошо?

От сказанного, Егор снова почувствовал себя мальчиком в розовом платье на детской площадке, мальчиком, которого завтра снова затолкают в школьный туалет и будут бить по очереди, под смех одноклассников.

Стас не дождался ответа, он ему и не был нужен. Насвистывая себе под нос он развернулся и медленно пошел по коридору. Егор пошел за ним чуть поодаль. На лестнице, лишь в одном проеме горела одна тусклая лампа. Было так темно, что приходилось щуриться, чтобы разглядеть ступени. В студии никого уже не было кроме них двоих. Никто не увидит, никто не узнает, никто не придет ему на помощь. А если и узнает, завтра Егор уже будет в столице.

Он нагнал его на площадке между этажами. Первый удар пришелся в скулу, которую хвалила Стелла, брутальную, мужественную, а теперь распухшую и кровоточащую. Костяшки отозвались тупой болью, было ощущение, что он ударил по тяжелому мячику, который бросают в длину на уроках физкультуры, голова Стаса от удара дернулась вбок. Он не успел понять, что случилось, только вскинул руки как младенец, пытаясь закрыться. Второй удар в нос. Хруст. Влажный, чавкающий, как будто раздавили сырое яйцо. Горячая темная кровь хлынула сразу, заливая губы и подбородок. Нос уже не был таким ровным и красивым, его как будто чуть двинули в сторону в районе переносицы. Стас захрипел, попытался что-то сказать, но третий удар в губы оборвал его. Егор бил методично, расчетливо, целясь в те самые точки которыми это ничтожество гордилось больше всего. Казанки саднили, кожа на среднем пальце лопнула. Егор слышал только влажные, глухие звуки ударов, будто бьешь по сырой глине.

Стас упал и с глухим стуком ударился головой о бетонный пол, попытался отползти, но Егор схватил его за воротник и ударил снова. Голова откинулась, затылок еще раз глухо стукнулся о бетонную ступень. Он больше не закрывался. Руки лежали на полу ладонями вверх, пальцы были скрючены, как дохлые пауки. Из носа булькало, будто он пытался дышать под водой. Глаза открывались и закрывались медленно, как у сломанной куклы, пока не заплыли. Егор остановился не потому что этого было достаточно. Просто правая рука отказывалась подниматься. Пальцы не разгибались, ладонь распухла, покрылась чужой кровью. Кровь текла по запястью, затекала под рукав. Он смотрел на Стаса, на то, что осталось от его лица и не чувствовал ничего. Где-то наверху, под потолком, гудела лампа. Он вытер руку о штаны и пошел вниз, к выходу.

Холодный вечерний воздух ударил в лицо и немного отрезвил. Рука болела, пульсируя в такт сердцу, которое все еще колотилось как бешеное. Егор остановился на крыльце, вдохнул несколько раз глубоко и медленно, пытаясь унять дрожь в пальцах. На костяшках запеклась чужая кровь. Нужно было привести себя в чувство и смыть с лица и рук все, что на них попало. Рядом через дорогу был торговый центр. Он знал его, обычный ТЦ, вечером в будний день там не так много людей. Зайдет, найдет туалет, умоется и поедет домой. Никто не заметит.

Он прошел сквозь крутящуюся дверь. Сегодня здесь было больше людей, чем он рассчитывал. Кто-то с пакетами, кто-то пил кофе на ходу. Он шел быстро, не глядя по сторонам, прижимая правую руку к боку, чтобы не было видно крови. В боку что-то тянуло, боль напоминающая невралгию. Егор подошел к двери мужского туалета, толкнул ее и шагнул внутрь.

9.

Он шел на единственный оставшийся здесь свет. Маяк, который который словно указывал путь. Посреди кромешной тьмы только этот желтый, тусклый прямоугольник над дверью туалета еще горел. Идти больше было некуда. Магазины пусты, лифт вел в бездну, двери были заперты или за ними была глухая стена. Манекены исчезли или затаились, он не видел их, не слышал, ни шагов, ни скрежета стекла. Он подошел к двери, постоял секунду, глядя на табличку. «Мужской туалет», толкнул дверь и вошел. Раковина была заляпана кровью. Под ней растекалась красная липкая лужа, которую Егор обступил чтобы подойти к зеркалу. Лицо было бледным, но спокойным. Он провел рукой по нему от лба до подбородка.

Свет погас полностью, плотная и глухая темнота навалилась, не было ни единого проблеска. Егор больше не видел ничего, ни собственных рук, ни зеркала, в котором только что отражалось его бледное лицо. Он попятился, уперся спиной в холодную стену и медленно сполз по ней вниз, пока не сел на пол. Кафель был ледяным. Он прижал колени к груди.

Тишина нарушилась шагами, которые доносились из коридора, они были легкие и быстрые, как топот десятков туфелек. Они приближались, и с каждым мгновением их становилось все больше, целая армия. Егор вжался в стену, и прищурился, пытаясь хоть что-то разглядеть в этой кромешной тьме, но не мог. Он поднес ладонь к лицу и не увидел ее, будто он был слеп. Дверь туалета распахнулась. Он услышал резкий удар о стену. Шаги ворвались внутрь, окружили его со всех сторон вплотную. Егор закричал и начал отбиваться, молотить кулаками по холодным, твердым телам, но его хватали за руки и ноги. Чьи-то пальцы вцепились в его запястья. Кто-то схватил за волосы и потянул так, что голова запрокинулась назад, и он почувствовал, как трещат корни. Его тащили вверх, в стороны, разрывая на части, как тряпичную куклу. Он извивался, пытался вырваться, но рук было слишком много. Они держали крепко и не собирались отпускать. Он вскрикнул в последний раз коротко и отчаянно.

Эпилог

Он стоял в витрине. Стекло отделяло его от прохожих и от мира. На нем была лучшая брендовая одежда, идеально сидящая по плечам. Правая рука чесалась со страшной силой. Зуд был глубокий, под кожей, в костях, но он не мог почесать, пальцы не слушались. Их вообще не было. Вместо них лишь гладкий безжизненный пластик. Шея затекла, он чувствовал, как кровь, которой больше не было в жилах, пульсирует, требуя движения. Он не мог пошевелиться, даже моргнуть. Он хотел кричать. Хотел, чтобы хоть кто-нибудь услышал, но рта и губ не было. Он стоял и смотрел на людей, пока они проходили мимо.

Телевизор напротив, в витрине магазина техники, крутил новости без звука, только бегущая строка внизу и сменяющие друг друга кадры: полицейская лента, вход в агентство, размытое фото Стаса, потом его собственное, с того самого плаката, который срывали рабочие.

«Поножовщина в модельном агентстве. Один из участников напал на коллегу, нанес ему тяжелые травмы. Потерпевший оказал сопротивление и ударил нападавшего ножом. Нападавший добрался до торгового центра, где скончался от кровопотери в туалете до приезда скорой помощи. Второй участник драки скончался в больнице, не приходя в сознание, спустя несколько дней. Следственные органы продолжают устанавливать обстоятельства произошедшего».

Мимо шли люди. Они смотрели на витрины мимоходом. Мужчина лет сорока, в сером пальто, с потертым портфелем остановился. Он стоял и смотрел несколько секунд на витрину, потом отвел глаза, сунул руки в карманы и пошел дальше, быстрее, чем шел до этого, несколько раз оборачиваясь.