Навстречу пронзительному счастью

Навстречу пронзительному счастью

     Воскресенье. 8 часов утра. В «БУФТЕ» ни души. Звенящая  тишина. На наш с Андре робкий зов непонятно откуда  появилась уже знакомая нам молодая симпатичная женщина в белоснежном переднике и ослепительно белом накрахмаленном капоре. Буфетчица Бируте. «БУФТ» - это просто буфет, из вывески над входом в который пропала буква Е, оставшиеся буквы покосились таким образом и приблизились к последней, что их композиция без сомнений читалась БУФТ. После вчерашнего посещения ресторана «Нептун» было сухо во рту; мы заказали кофе и по рюмке коньяку, и на том наши финансы закончились. Остались какие-то сущие копейки на дорогу, не достигающие рубля. Это при том, что ехать до Вильнюса мы собирались автостопом – так же как и добирались сюда.
 
     «Непптун», в сравнении с Вильнюсскими «Дайнавой», «Вильнюсом» или «Палангой»,  оказался небольшим ресторанчиком, находившимся недалеко от порта и «Дома Моряка» - ночлежки, где нам удалось снять, чуть ли не единственный двухместный «номер» с металлическими панцирными кроватями, двумя тумбочками двумя стульями, умывальником в углу у входа в «номер» и небольшим зеркалом над решётчатой полочкой для туалетных принадлежностей. Из этого «Дома Моряка» мы, едва продрав глаза, и направились в «Буфт», расположившийся в пртивоположном конце его длинного трёхэтажного здания. На истёкшей неделе мы с Андре Судикасом каждое утро посещали сей злачный уголок, и сегодня, попрощавшись с буфетчицей Бируте, мы планировали возвращаться домой.

     Белокурая нимфа Бируе была стройна и очень хороша собой. Плавные движения, оголённых от плеч, её матово белых рук с обручальным кольцом и браслетом чёрного дерева в виде змеи, ярко очерченные чёрными ресницами большие серые глаза и складывающиеся в неотразимо манящую улыбку губки магнитом притягивали, и стоило труда удержаться, чтобы тут же не прильнуть к ней. Одним словом Бабетта (Бриджит Бардо), она была необычайно, без всякой жантильности и притворства, чарующей сердцеедкой. Мы заигрывали и любезничали с нею, шутили по всякому поводу и смелись, и она легко принимала наш кураж, и так же непринуждённо и задористо отвечала тем же. Эта игра, которая продожалась каждое утро, сделала нас очень приветливыми друг к другу. Тем не менее было заметно, что Андре ей нравится, и не очень-то ей удавалось скрыть тот импульс магнетизма каждый раз невольно стремившийся к нему. Мы решили пригласить её в ресторан, и когда Андре со всей галантностью и обаянием предложил Бабетте провести с нами вечер, она ответила, что её муж Ксаверас не моряк и по вечерам ждёт её дома.

     На «Нептун» мы набрели случайно и, учитывая его близость к месту нашего ночлега, наметили перед возвращением домой провести именно в нём наш последний вечер. В правом углу нового небольшого двухэтажного здания с высокими и широкими окнами лестница устланная ковровой дорожкой вела к двустворчатой стеклянной двери. Дальний салон ресторана, перед нами подиум, на часах около семи вечера, ещё светло, за окном проливной дождь . Мы едва успели скрыться, после того, как он лишь слегка оросил наши головы. Ресторан был наполовину пуст, но к нам никто не спешил. Изучая лежавшее на столе меню в красивом переплёте из тиснённой кожи и ожидая подавальщицу, мы покуривали, осматривали салон, разглядывали детали интерьера. Помещение «Нептуна» состояло из двух одинаковых по форме и площади салонов сходящихся под прямым углом, и в том внутреннем углу располагался подиум для музыкантов и танцпол, освещаемый необычной люстрой, которая посылала яркие блики на потолок и стены, создавая у посетителей впечатление будто они находяятся в стеклянной субмарине, и сквозь слой воды сверху и сбоку пробиваются солнечные лучи. Особенно это играло, когда за высокими и широкими окнами наступала вечерняя темень, а все бра и потолочные плафоны приглушали свою яркость. Ресторан выглядел очень современным, был обставлен выполнененной по заказу модной светлой мебелью, различными фикусами в керамических вазах и коробах, на стенах гардероба, в лоджии бара и между широкими окнами салонов контррельефы с изображением трезубца, искусно подсвеченные бра.

     Из ресторанного меню нами было отдано препочтение салату  Оливье и «филе миньон под соусом мадера» и, разумеется, поллитровка «DEGTINЕ», которую позже пришлось повторить. Подавальщица подошла минут через двадцать, но потом всё пошло быстро, и через несколько минут водка, крем сода и Оливье уже были на столе. К восьми часам подошли музыканты, стали включать аппаратуру, настраивать инструменты и настраиваться сами. Пробило восемь и инструментальный квартет «Нептун» в составе фортепиано, контрабаса, удпрных и саксофона приступил  к музыкальной программе, которую начал с небольшой джазовой увертюры типа «Караван» Хуана Тизола. « Оо...!»,-  произнёс Андре Судикас, когда они звучно грянули. Я же этого О не услышал, поскольку мы расположились за столиком в первом ряду, но увидел его мимику и возглас О на губах. После «Каравана» на подиуме появился рослый импозантный рыжеволосый мэн, представился Дани Монтесом и обещал немногочисленным гостям заведения что-то спеть. Тем временем дождь прекратился, стали прибывать посетители, в первом салоне послышался гомон, топот и шарканье передвигаемых стульев, на гобеленах спинок которых был выткан всё тот же трезубец. Монтес чем-то веселил присутствующую публику. Публика взрывно смеялась. Мы с Андре погрузились в какой-то свой разговор ни о чём. Мощный баритон Монтеса заставил нас прекратить беседу, и мы уставились на вокалиста. Рыжий Монтес пел: «Волны грозно шумят,
Мачты глухо скрипят,
Только чудятся звёзды родные вдали.
Через весь океан
Сквозь любой ураган
Возвратятся домой корабли!»
Андре язвительно отреагировал: «По долинам и по взгорьям шла дивизия вперёд ...» Но импозантный рыжеватый мужчина лет казадось около сорока всё же пел задушевно и слегка грассировал. После сопровождавшейся смехом публики непродолжительной болтовни Монтеса, которую мы пропустили мимо ушей доканчивая первую бутылку, обретя соответствующее состояние и уйдя в обсуждение дебютировавшего перед нами солиста, следующим номером стала недавно появившаяся песня «Напищи мне мама в Египет».  «Здесь как будто весь воздух выпит
Нету дождика третий год.
Напиши мне, мама, в Египет,
Как там Волга моя живет.», - с бернесской душевностью, грассируя выводил солист. Тут Андре воскликнул: «Оо, ну это же совсем другое дело! Это же почти блюз.» И, в подтверждение он, словно Гаргантюа, такие пустил ветры, что мы стали по идиотски громко ржать. Квартет на сей раз извергал не столь много децибел, как при исполнении «Каравана», а я находясь рядом не только услышал «шелест этих ветров, но и занюхал их «розу». Подиум же на некотором от нас расстоянии этого слышать не мог, однако, видел наш столик в первом ряду и наш развязный, беззвучный для них, смех, и реакция солиста была заметна. Его творческое воодушевление вкупе с грассированием имело некий такой слегка ироничный оттенок, скорее нюанс, намёк, который мог разобрать и понять далеко не каждый. Лишь некоторые из жителей Одессы и Вильнюса сумели бы  безошибочно это усечь. «Слушай, мы попали на замечательный трек!», - настаивал Андре. Мы заслушались, очарованные манерой этого артистичного и совершенно неординарного исполнителя как-бы сочетавшую в себе баритон и задушевность Марка Бернеса с грассированием и определёнными интонациями Александра Вертинского, сохраняя при этом свою самобытность.

     Квартет начал свою очередную инструментальную композицию, пары танцевали, мы наблюдали за происходящим и высматривали подавальщицу, дабы заказать ещё бутылку и получить своё филе миньон. Танцевать оказалось там не с кем, публика в основном была постарше нас, не было там «свободных» юных дам, да и танцевать-то Андре не любил. Наступил антракт, музыканты ушли на отдых, подавальщица принесла наши филе и через несколько минут водку. Уж собрался  было Андрюша налить, как вдруг пприблизился к нам сам сладкоголосый Орфей - любимец Аполлона. Андрюша не остановил свой порыв, не дёрнулся и налил третью. «Добрый вечер, юноши!», - приятным баритоном прошёлся Орфей по нашим ушам. Я привстал, движением руки, в учтивом поклоне предложил ему присесть. Издалека, «в свете юпитеров» Монтес выглядел весьма моложаво. При ближайшем же взгляде стали заметны его натруженные морщинистые руки,  на лице его проявились, хоть и немногчисленные, бороздки и прбивающаяся седина. На этом длинном белорозовом лице (возможно грим) с горбатым носом  выделялись, словно две крупные черешни, глаза с блестевшими, как только-что  выпавший снег, белками и иронично складывающиеся губы шансонье под стать им солидарно излучали природное благородство и «печаль востока». Рюмки были налиты, но наше предложение выпить за знакомство он отверг, заявив, что во время работы не пьёт, знакомству нашему рад и в эту честь нам споёт.

     Мы оба безусловно догадывались о причине неожиданного подката сингера к нам, и он сам спросил напрямую чем была вызвана наша ржачка, смешным ли нам показался квартет, либо он сам был смешон. Мы заверили его, что уже не совсем трезвы и наш развязный смех был вызван хохмою между собой. Андре отвесил ему словесные поклоны за его бархатный баритон, замечательное исполнительство, за манеру напоминающую самого Бернеса и интонации Вертинского (весьма сомнительно, что он слышал о нём), чем очень остался доволен и прямо-таки воодушевлён Монтес. Он признался в том, что не профессионал, что днём работает специалистом по обработке металлов на судоремонтном заводе. Воевал на фронте и был в ранен в боях под Шяуляй – городом, где он родился в 1915 году и жил до начала войны. Петь его научили родители, которые это любили, а отец его и вовсе был кантором в Шяуляйской синагоге. Их родовая фамилия Розенблюм, зовут его Моня, а Дани Монтес сценический псевдоним. К слову сказать центральная улица Клайпеды в то время называлась Монтес, и протекает через город речка Дане. Когда Монтес вышел из госпиталя, то обнаружил, что семья и все родственники в 1942 году погибли «от рук литовских бандитов», их семейный домик оказался занят «убийцами его семьи», пребывание в родном городе было эмоционально болезненным, и через год он перебрался в Клайпеду.

     Монтес объявил и исполнил в нашу честь песню «Палуба» из кинофильма «Коллеги». Зал был в восторге. Все хлопали. Песня эта была очень популярна в молодёжных студенческих кругах, её распевали под гитару во время попоек и посиделок. Слова знали все: «Пахнет палуба клевером,
Хорошо, как в лесу.
И бумажка приклеена
У тебя на носу…
Ах ты, палуба, палуба,
Ты меня раскачай.
Ты печаль мою, палуба,
Расколи о причал.»
Далее Монтес подсаживался к нашему столику и в следующих антрактах, и мы вели беседу. Он сразу разглядел в нас иногородних. И мы поведали ему, что приехали из Вильнюса с целью наняться на какое нибудь рыбацкое или торговое судно. Провели в Клайпеде несколько дней, обили пороги соответствующих контор и получили отказ в форме: «Сначала отслужите в Советской Армии, потом будем с вами разговаривать!» Завтра едем домой. Монтес подтвердил, что точно – на «рыбалку» берут только после армейской службы, а в торговый флот тоже после службы, но шансов у нас меньше, чем мало – характеристики, собеседования, проверки,  кто такой, кто родители и что они делали до 1918 года, были ли в плену или на оккупированных немцами территориях, партийность, принадлежность к комсомолу, предпочтение русским – такой «букет» критериев, что вы не пройдёте. Мы поняли, что именно так оно и будет, тем более, что за нами уже имелся кое-какой, отнюдь неблагонадёжный, бэкграунд. Но мы тогда были молоды, энергичны, активны и на этом не заморачивались. Оказалось, с Бабеттой из «Буфта» Монтес знаком, восхищался её красой и характером, да и куда она, замужняя женщина, могла бы с нами пойти – Клайпеда город небольшой, её здесь все знают.

     Вечер близился к финишу, музыканты закончили свою программу и собирали монатки. Наш новый друг подошёл к нам прощаться. Он закончил работу и на сей раз выпил с нами рюмашку на посошок. Мы обсуждали почему он не стал профессиональным исполнителем, мог бы стать звездой эстрады. Монтес рассказал, что начал он случайно и относительно недавно. На дружеской вечеринке в каком-то ресторане Монтес по просьбе друзей и с разрешения музыкального коллектива спел еврейскую песню «Майн штетеле Белц», и настолько понравился тамошним лабухам, что они просили его спеть ещё и ещё. Через небольшой временной отрезок они пригласили его работать вместе в новый ресторан, в котором мы сейчас и проводим время. Относительно профессии певца и эстрадной звезды он скромно ответил, что для такого он уже не в том возрасте - начинать поздно, молодая красавица жена, несовершеннолетние дети, провинция, откуда на высокую сцену не пробиться, песни не совсем те или совсем не те и горбатый нос.  Всё это вместе и по частям ... Под занавес мы завлекательно расписали ему «Читалку» - вильнюсское молодёжное кафе, где проходят интересные музыкальные вечера джаза и блюза, приглашали его туда, обещая организовать ему сольный концерт. Обменялись номерами телефонов. Однако, судьба распорядилась так, что разбросала нас по разным углам большой чужой страны и не дала нам ещё раз войти в ту же самую реку Дане, а «Читалку» нашу скоро закрыли соответсвующие органы. 

     Оросив свои пересохшие глотки кофиём и коньяком, перекусив в «БУФТЕ», попрощавшись с красавицей Бируте, мы отправились в свою ночлежку, где пару часиков подремали и к часу дня уже стояли на окраине в начале шоссе Клайпеда – Каунас – Вильнюс. Нам повезло. Скоро остановился коричневый ГАЗик с крытым кузовом. Водитель нас принял, предупредив, что в город заезжать не будет, доедет только до продуктовой базы на ул. Вилкпедес. В кабину, однако, он готов был принять только одного. Оба мы забрались под брезентовый тент в кузов, наполовину загруженный большими коробками, в коих, понятно, везли яйца, ибо иные из них были обляпаны содержимым разбитых яиц, которые при других обстоятельствах могли бы стать цыплятами, как и мы с Андре при других же обстоятельствах могли бы стать мореходами. ГАЗик наш ехал медленно, не торопясь; ведь вёз он яйца и, как оказалось, бутылочное пиво, стеклянное позванивание которого побудило нас к поиску источника любимого звука, и мы обнаружили его в глубине, за картонными коробками. Klaipedos Stalo Alus окзался настолько хорош и вкусен, что в те годы я всегда старался его раздобыть, но в Вильнюсе он бывл редко. Как мы узнали в конце пути от водителя, этот груз из больших коричневых яиц с красными двойными желтками, знаменитого клайаедского рокфора и отборного клайпедского пива предназначался то ли для номенклатурных распределителей, то ли для треста рестоарнов. Под недовольное ворчание мы выдали водителю всю оставшуюся мелочь за три бутылки отменного пива и талоны автостопа, на которые он смотрел с полным недоумениеми, а мы всвязи с этим поблагодарив его поспешили удалиться. Потом высказали друг другу сожаление, что не добрались до рокфора.

     Более неприятная ситуация произошла с нами, когда мы отправлялись в Клайпеду. На окраине города в начале трассы Вильнюс – Каунас нам удалось тормознуть старую полуторку, которая порожняком  двигалась в сторону Каунаса. Молодой водитель лет двадцати двух  с интересом выслушал куда мы едем и зачем и так же с интересом отнёсся к вручённым ему талонам автостопа, пожелал нам удачи и повернул на Кедайняй. Мы довольно долго простояли на этом нашем перепутьи, фантазируя как мы бороздим океаны. Как после долгого пребывания в в океанских проострах мы будем заходить в разные известные мировые и порты экзотических стран. Как после успешной путины прибудем с большим уловом в родной порт. Вспоминали то, что читали и знали о матросах, пиратах, Колумбе. И, конечно, песню «Бригантина»: «И в беде, и в радости, и в горе
Только чуточку прищурь глаза -
В флибустьерском дальнем синем море
Бригантина поднимает паруса.»
Наше радостное воодушевление было прервано, когда по мановению руки остановился грязный задрипанный бортовой ЗИЛок. Кабина его была значительно шире, чем у ГАЗона и, мы рядом с водителем ехали к заветной цели нашей нашего вояжа. Водитель следовал в Палангу. Весь путь до Клайпедской развилки он мрачно молчал, ни о чём не спрашивал и как-то удручающе на нас подействовал. Когда он нас высадил, мы всучили ему талоны автостопа и не оборачиваясь быстро кинулись прочь. Нам вдогонку понеслась матерная брань и проклятия, отчего по спине пробежали мурашки. Спустя пару минут мы отряхнулись и безудержно хохоча пошагали навстречу радостной судьбе и ждущему  нас пронзительному счастью.