Душевный изъян

                +18


     Ильюшин смотрел на реку. В этом году она сломалась рано. Лед быстро исстаял, и воды, тряся мыльными гривами, напирали на набережную, доходя почти до самого парапета.
"И во мне есть нечто дикое, неподдельное, неуправляемое", - думал он, глядя на неутомимую стихию.
    
     Но больше всего тревожило не традиционное весеннее половодье, временами выходящее из-под контроля, а нечто, живущее в нем, исходящее от него и даже иногда гуляющее само по себе, но всегда возращающееся обратно. Ильюшин обозначил данное свойство дефектом психики, потому что в душу не верил.

- Вот, все любят за просто так, - продолжал рассуждать, - а я не умею.  У меня: ты мне - я тебе. За слово, поступок, летящий женский силуэт.

 Вытаскивая из кармана покурить, нечайно прихватил бумажник и уронил за каменное ограждение. Ещё миг и он бы уплыл, подхваченный хищной волной. Если бы не рослый пацан, ловко перегнувшийся через каменную плиту и прокричавший ему:

- Держите меня за ноги, быстро!

Ильюшин успел среагировать и даже отблагодарить папиросой мгновенного спасителя, тут же куда-то упорхнувшего с пробегающей ребятней. В бумажнике была вся его жизнь: крупные бумажные деньги, мелочь на проезд, пропуск через заводскую проходную, ключи от общежития для молодых специалистов, и черно-белая, выцветшая, вытертая по краям фотокарточка человека в тельняшке. Высматривал того мальца среди кустов зеленеющей акации, бескорыстно бросившегося ему на помощь. И почти полюбил его. Но с досадой поймал на мысли: не за просто так, небезвозмездно. За возвращенные ценности. В нем снова заворочался зверь, кореживший и разламывающий, постепенно превращающий личность в трухлявый пень.

     Несмотря на почти летнюю погоду, не спешил оголяться. Парню казалось, если скинет тяжёлый моряцкий бушлат, то станет беззащитным для уличной публики. Закурил и огляделся. Праздник как праздник. Везде красные флаги. Немного поменялись лозунги. На площади непривычно опустевшим выглядел постамент без памятника. Обещали взамен прежнего установить Ленина. Ильюшин загрустил. По его мнению, раньше жилось более внятно и торжественно. А с разоблачением культа, понеслось под откос. Но унывать некогда! К нему, цокая по мостовой каблуками, спешила очередная любовь.  Дарья, прибывшая в их город по комсомольской путевке. Глядя на неё, парень отметил, что полюбил её за тот неотразимый и крутой переход с талии на бедро. Платье разлеталось от свежего ветерка, дувшего с воды, показывая упругие, полноватые ляжки. Аромат, исходивший от девушки, будоражил и возбуждал парня. Ему захотелось немедленно заманить в ту самую акацию Дашу, улыбающуюся и уже стоявшую перед ним. Она последовала глазами за взглядом Ильюшина, хитро прищурилась и горячо зашептала, опершись, почти упав на него, в самое ухо:

- Сдурел? Не сейчас, слышишь! И не здесь! Нас там заметят!

Ильюшин затряс головой, точно конь, стянутый удилами, пытаясь выбросить из головы эротическое наваждение.

- Просто весна и похоть, - мысленно оправдывался он. И удивился, как она могла прочитать его мысли?

- Я знаю место получше, -  заразившись повреждением от Ильюшина, проворковала Дарья. - Вдали от лишних глаз и в то же время на виду у всех, если это тебя так заводит!

- Она меня бросит! - продолжал думать и молчать парень. - Как бросила предыдущая комсомолка, воплотившая мои фантазии в реальность, полюбившая и возненавидевшая за них.

      Продолжал пялиться на гитарный изгиб, проклиная девичью породу, сделавшую новую пассию такой притягательной и зовущей в простеньком, цветастом платьице. Ему стало больно от бессилия противостоять Дашиной красоте. Свое новое состояние Ильюшин обозначил болючим и охочим. Он знал, если бы Даша начала  сейчас ему отказывать, он бы расплакался, встал перед ней на колени и попросил бы близости, как милостыню. Так, бывает, нищий клянчит краюху хлеба. И она, чувствуя состояние парня, подбрасывала дровишек:

- На мне вчерашнее нижнее белье, как ты и просил!

      Последней фразой вогнала Ильюшина в обморочное состояние. Соединился бы с нею немедленно, если бы не внутренняя борьба с корягой сучковатой, застрявшей внутри и подстрекающей действовать дальше.  Самое тяжёлое для него осознание: любви нет. Он готов пойти в ЗАГС, сделать детей, прожить всю жизнь, но не без чувств и сердца. А любить пока не за что. Засевшая тяжесть и желание освободиться от камня, чтобы ногам легче ходить, пересилило все его внутренние метания. А девушка, давно подхватив Ильюшина под локоть, вела по известному ей маршруту.  Уверенная цепкость ещё больше расстроила. Дорожка-то натоптанная! Значит, до него по ней ходили многие.

      Они заскочили в пятиэтажную башню. В городе ею называли строение в стиле триумфа. Раньше там размещалось местное отделение НКВД. Теперь оно стояло заброшенным. Собирались организовать приют для ветеранов войны, ну, отчего-то замешкались. Здание притягивало величественным видом, со шпилем наверху вместо крыши, колоннами по всей длине, лепниной и резными балкончиками, запиравшимися изнутри.  В один из них, находящимся на четвёртом этаже она и затащила его.

       Ильюшин вспотел и сам походил на мокрый бумажник, недавно выловленный из воды неизвестным помощником. Только здесь его спасать некому. Придётся отдавать дань жадному до женской  плоти страшному существу, крепко засевшему в нем. Мокрые волосы липли, закрывали обзор, их поминутно приходилось приляпывать ладонью на лоб. Дарья, тоже разгоряченная быстрой ходьбой, остановилась и затянула выбившиеся из-под причёски волосы в тугой хвост. Прямо копия цирковой лошади! Особенно, когда опершись руками о каменный барельеф балкончика, картинно выставила зад и попросила:

- Вставляй быстрее, Сёма!

Семён не помнил, чтобы он раздевался. Все произошло настолько резко и естественно, точно парень целую вечность совершал ритмичные движения внутри Дарьи.

- Какой у тебя длинный, - смеялась в любовной истерике Дашка, - продирает до... Ах! Ещё! Глубже, миленький! Я плюю на все их собрания и нравоучения! Слышишь? Гляди!

Она плюнула  несколько раз вниз.

- Тише, дура! Ты, чего разошлась!? Они нас видят!

 И верно! На них с разных ракурсов глядели изображения автора "Капитала" , вождя революции, усатого соратника Ильича, которого здесь не успели еще затереть; снопы пшеницы, серпа и молота, каких-то народовольцев и героев Гражданской войны. Но поглядывали не с укоризной, а энергично подбадривая:

- Дуй смелей! Повышай народонаселение могучей страны!

Потом грянула битва под Москвой, дальше Сталинград и освобождение Севастополя.  Лица у солдат и командиров, идущих в атаку суровые, сосредоточенные. Да! Великаны индустриализации и различных искусств умудрились создать на столь крошечном участке стены огромные, красочные полотна великих событий. По сравнению с авторами этих картин, Семён чувствовал себя пигмеем, обламывающим стрекозиные крылья. Но верный призывам авторитетных, высеченных из камня и слегка потемневших героев, выполнил их волю в полном объёме.

     Потом они упали на Сёмин бушлат, постеленый им прямо на холодный, бетонный пол. Долго молчали и сладко подрёмывали, заново переживая амурность.  Вскоре очнулись, загоготали голодными чайками, закричали торговками на привозе, делясь приятными впечатлениями от соития, и поклялись завтра вернуться сюда и повторить то же самое.