Ниновка далёкая и близкая. Глава 103

 Двадцать восьмого января мадьяры ушли. Ушли ночью — тихо, второпях, без прежнего грохота и гортанных окриков.

Утром Ниновка вышла на улицу и увидела: усадьба пустая, ворота настежь, во дворе брошенные вещи — какая-то рогожа, пустые ящики.

Дубовая бочка, из которой Мишка Рябов таскал шнапс, лежала на боку.

 — Слыхали, наши под Сталинградом немцев окружили, — сказала Авдотья Коноплёва, глядя на пустой двор. — Вот мадьяры и рванули, пока не поздно.

Бабы стояли и смотрели, молча. Потом Дуняша Петрова сказала — негромко, будто боялась сглазить:

— Никак ушли?

— Ушли, — сказала Авдотья.

Голос у неё был ровный, но руки, которые держали платок у горла, чуть дрожали.

Паша стояла рядом. Смотрела на пустую усадьбу. Потом повернулась и решительно зашагала домой.

— Поля, — позвала она, открыв крышку погреба. — Поля, выходи. Ушли.

Из глубины темноты послышалось движение — настороженный шорох. Затем в проёме проступило лицо дочери: измождённое, с запавшими тенями под глазами, давно не видевшее света. Поля болезненно щурилась и моргала.

— Совсем ушли? — выдохнула она почти беззвучно.

— Совсем, — сказал Паша.

Поля поднялась. Выпрямилась, будто разгибая затекшую спину. Огляделась — тем особенным взглядом, каким смотрят люди, только что вернувшиеся с того света и теперь заново учится смотреть на мир.

За окном было утреннее январское небо — серое, морозное, своё.

Паша обняла дочь. Крепко, молча. Долго не отпускала.

Советские части вошли в Ниновку к полудню. Сначала услышали — гул моторов, голоса, другой язык, свой. Потом увидели — грузовик, солдаты в белых маскхалатах, красная звезда на борту.

Ниновка высыпала на улицу. Детвора бежала следом за грузовиком — Мишка Рябов впереди всех, Колька Свиридов — рядом. Маленькая Валя стояла у плетня с куклой и смотрела широко раскрытыми глазами. Потом — робко улыбнулась: первый раз за много месяцев она улыбнулась, не таясь. Бабы плакали: кто тихо, кто в голос, кто, закрыв лицо передником.

Авдотья Коноплёва стояла прямо и крестила солдат — одного за другим, медленно и истово, как крестила осенью телеги с угнанными девчатами, только теперь по-другому. Не в неизвестность — из неё.

Дуняша Петрова нашла Таню — обняла, прижала, не отпускала. Таня терпела, потом сказала:

— Мама, задушишь. — Молчи, — сказала Дуняша. — Молчи и стой.

Фёдор Крюков вышел на улицу вместе со всеми. Стоял, смотрел на солдат — на их лица, усталые, обветренные, живые. Один из солдат глянул на него, на шинель, на палку.

— Свой? — спросил коротко.

— Свой, — ответил Фёдор. — Воронежский фронт. Ранение.

Солдат кивнул — понял без лишних слов.

А Ивана Крюкова взяли в тот же день, к вечеру.

Пришли двое: молодой лейтенант и боец. Иван открыл дверь сам. Смотрел на них спокойно, словно ждал. Может, и правда ждал. Он всегда приходил с готовым ответом раньше, чем задавали вопрос — так жил, так и встретил это.

Жена Анна стояла у печи. На руках — Миша, двухнедельный, сопящий, ничего не понимающий.

— Крюков Иван? — спросил лейтенант.

— Я, — сказал Иван.

— Пройдёмте.

Иван надел шапку. Застегнул полушубок. Повернулся к Анне — посмотрел на неё, на сына. Ничего не сказал. Она тоже молчала — только прижала Мишу крепче. Он вышел.

Ниновка смотрела из окон — молча, без крика, без злорадства. Просто смотрела. Каждый думал о своём.

Паша стояла у своего окна и смотрела, как его ведут по Центральной улице. Тот же путь, которым он ходил с тетрадкой. Те же плетни, те же хаты. Только теперь — в другую сторону.

Она не чувствовала торжества. Не чувствовала и жалости. Чувствовала только усталость — тихую, глубокую, как бывает после очень долгой работы. Перекрестилась. Отошла от окна.

Анна уехала через две недели. Собралась сама, без принуждения — молча, аккуратно, как собирают вещи люди, которые знают, что возврата не будет.

Пятилетняя Вера ходила за ней по хате и смотрела карими глазами — не понимала, но чувствовала. Миша спал в люльке.

Соседки помогли вынести узлы. Не все — но помогли.

Дуняша Петрова вынесла краюху хлеба — положила на узел молча, не глядя на Анну. Та не сказала ничего. Взяла.

Фёдор видел, как она уходила. Стоял у своего плетня, смотрел. Она прошла мимо, не подняв глаз. Он тоже промолчал. Что тут скажешь — нет таких слов.

Братья так и не поговорили. Никогда.

Ниновка проводила взглядом — Анну с детьми, узлы, чужую теперь жизнь — и вернулась к своей.

Надо было жить дальше. Надо было поднимать огороды, латать крыши, ждать писем с фронта, растить детей. Война ещё не кончилась — она кончится нескоро, ещё два года и ещё много горя.

Но Ниновка сейчас была своя.

 Продолжение тут:http://proza.ru/2026/05/06/459