Питомец

(Личная история, навеянная рассказом Людмилы Малецкой «Одно животное»)

 Сначала я был диким и чужим. Забрёл в их дом с улицы – тощий, взъерошенный, покрытый пылью чужих кабинетов. Я шипел из угла и не представлял как это — быть любимым и любить.
 
Когда раньше меня произносили, я дребезжал, как пустая консервная банка, скалился формальностью и прятал глаза. «Вы не могли бы…» — звучало как стук чашки по бетонному полу, от которого между людьми натягивалась и звенела невидимая струна холода. Я боялся прикосновений и отскакивал от тёплых интонаций.

Они взяли меня —дикого. Не испугались — а были терпеливы. Они отмыли меня от налипшей официальщины и начали приручать.

 Они стали кормить меня не из вежливости, а из потребности. Сначала осторожно, пробуя: «Вам нравится этот цвет?» — голос её был тёплым, вопрошающим. «Вы сегодня так много работали» — его интонация была не утверждением, но — сочувствием.

 Они кормили меня с ложечки — мягким  доверием, мелкой, но постоянной лаской и заботой.

 Я медленно оттаивал. Моя душа, заключённая в хрустящую скорлупу стала мягкой, и я начал «петь».

Я обжился и научился играть. Утром я терся об их ноги, когда звучало: «Вам кофе покрепче?»

Я ловил их настроение, как мячик — если в доме назревала гроза, я сжимался в коротких фразах их диалога пружиной настороженного молчания.

А когда они мирились, я радостно вилял невидимым хвостом в каждом слове: «Вы всё же были правы…»

Я мог прыгнуть в середину их смеха или свернуться у них под боком ласковым вечером.

 Они растили меня совместно, как общее, очень важное дело, лепили живого свидетеля их отдельности и их союза.

Я стал их барометром. Если моя шерсть вставала дыбом, если в звучании появлялась металлическая нотка — они знали: где-то проросла обида. Тогда один из них чесал мне за ухом особым теплом своего голоса: «Простите, я был резок…». Ко мне возвращалась нежность. 
 
Я стал самым ухоженным существом в этом доме. Я не требовал выгула, но требовал постоянного внимания — к другому. Я любил прятать их самые важные слова про себя, как кот — любимую игрушку: «Вы прекрасны», «Вы мой дом». Я настойчиво тыкался носом в ладонь, если чувствовал, что они отвлекаются на суету, забывая глядеть друг на друга.

Посторонние, слыша меня, думали, что видят обученного зверька, выполняющего цирковой номер. «Какая трогательная формальность», — говорили они, не понимая, что формальность давно сбросила ошейник.

 Они видели только клетку, не замечая самого зверя внутри — упитанного, лоснящегося, с глазами, полными понимания всего, что происходит между этими двумя.

 Они не видели, что я сплю на их кровати, заняв место между подушками, что я греюсь на коленях их долгих разговоров.

Потому что я — их питомец. Не кошка, не собака. Я — их «Вы». Существо, которое они вырастили из двух букв и безграничного уважения.

 Они научили меня не охранять их территорию от других, а охранять территорию друг в друге — ту самую, внутреннюю, священную и одинокую. Чтобы, даже прожив бок о бок всю жизнь, они могли сказать: «Я тебя не знаю до конца. И поэтому — я бесконечно уважаю. И поэтому — я выбираю тебя снова и снова».

 Я мурлыкаю с их губ и сплю у их постели, состоя из двух букв, которые для них теперь значат больше, чем все слова на «ты» в этом мире.

 И когда они зовут меня по имени, я не прихожу — я уже там. Это не создаёт расстояния. Это создаёт пространство, в котором их любовь может дышать.

 Я топчусь на коленях их любви. Ловлю солнечного зайчика их улыбок. Суюсь под руку, когда им нужно напомнить: вот он, тот, кого вы выбрали. Целый мир.

Не троньте его небрежно.
Позовите на «Вы».