Смерть генерала На кладбище

Санкт-Петербург проснулся давно: звенели, приветствуя новый день, бегущие трамваи, отдувались на остановках переполненные автобусы, мчались, торопясь доставить пассажиров к месту назначения, подземные электрички.

Эта зима выдалась очень снежной и морозной, словно природа решила удивить местных жителей сибирской погодкой.  Редкие прохожие торопливо пробегали по  улицам, кутая лица в высокие воротники пальто или капюшоны курток. Вытащены были на свет божий забытые давным-давно большие платки и шали; бережно высушенные и сложенные до определенных времен валенки. Старые горожане очень хорошо помнили страшные военные зимы блокадного Ленинграда, когда умирали не только от голода. Не менее страшен был холод.

От железнодорожного вокзала шла по направлению к остановке такси женщина. Казалось, ее ничуть не пугала морозная снежная погода. Напротив, порой, женщина поднимала руку в кожаной перчатке и останавливалась, любуясь причудливостью форм упавших на ладонь снежинок.

Наклонившись к водителю подъехавшей машины, назвала адрес и села в салон, осторожно хлопнув дверью.

-  Что это вы в такую погоду - и на кладбище? - удивленно посмотрел на новую пассажирку водитель. - Что за срочность такая? Замерзнете ведь. Там теперь все заметено... Или умер кто? - выруливая на шоссе, спросил он.
-  И нет, и да, - как-то рассеянно ответила женщина, откидывая капюшон мехового пальто. - В том смысле, что умер, конечно. Не сегодня, правда, и не вчера...

Она замолчала и стала смотреть вперед на проносящиеся мимо жилые дома, магазины, памятники. Водитель искоса бросал на нее взгляды в зеркало. Женщина явно не хотела разговаривать, выглядела очень утомленной, нуждающейся в чашке горячего чая и хорошем отдыхе.

-  Простите мне мою назойливость, - дерзнул продолжить разговор водитель, - но ехать далеко, а молчать не могу, характер такой, - извиняющимся голосом продолжил он. - Потому и спрашиваю: почему в такую погоду? Тем более, что дело-то не срочное, - он посигналил перебегавшей дорогу собаке. - Мерзнут сейчас они, - вздохнул. - Людям-то можно спрятаться от лютой стужи хоть в магазине, хоть на вокзале, да мало ли, где... А они, бедолаги..., - опять вздохнул таксист и снова посигналил. - Куда прешься? - совсем другим тоном крикнул в незакрытое окно. - Дорога скользкая, а что, если упадешь?! А мне за тебя в тюрьму? Мать твою! Вот ведь человек, а такой бестолковый, - проводил глазами высокую, тотчас расплывшуюся в снежном вихре фигуру молодого мужчины. - И, главное, что интересно, - закуривая, выдохнул, - чем лучше узнаю людей, тем больше нравятся собаки. Это не я придумал, - пояснил молчаливой пассажирке. - Вычитал где-то... А правильно ведь, как будто мои мысли высказал...
-  Гитлер. Это сказал Адольф Гитлер, - устало проговорила сидящая в салоне женщина. - Да, вы правы: тяжело им, бедняжкам, в такую пору. Да им и летом не легче: голод безразличен к временам года, а зима и вовсе безжалостна. Да и люди иногда страшнее голода...
-  Досталось вам от наших сородичей? - глянул в зеркало таксист.
-  Как и всем, - пожала плечами пассажирка. - Как и всем. Я ни от кого не завишу и стараюсь избегать всякого рода конфликтов, если возможно, конечно. А на кладбище еду именно сегодня потому, что нет у меня другого дня.
-  Не понял? - поперхнулся дымом водитель.
-  А понимать и не нужно, хоть никакого криминала в этом нет. Приехала сегодня и уеду сегодня вечерним поездом. И потом: разве это стужа? У нас морозы гораздо сильнее.
-  Где это у вас?
-  В Томске.
-  А, ну да. В Томске, конечно, морозы покруче. Родом оттуда или - как?
-  Или "как", - ответила задумчиво женщина и опять замолчала.

Водитель тоже молчал, докуривая сигарету. Навстречу грузно шла снегоочистительная машина, рассыпая веером выпавшие за ночь осадки.

-  Тебя только и не хватало! - выныривая из-под снежного веера, буркнул водитель и бросил окурок за окно, обращаясь к сидящей в салоне женщине. - Специально, что ли, на кладбище приехали? - и, увидев кивок пассажирки, даже присвистнул. - Ну, ничего себе! Из Сибири - на кладбище и назад. Родители тут похоронены?
-  Нет.
-  Тогда кто же? - не унимался таксист. - Меня Михал Михалычем кличут, - улыбнулся он, блеснув вставными зубюами. - А вас, простите? А то едем уже сколько, а все "выкаем" вместо того, чтоб по-человечески общаться.
-  Арина Владимировна, - представилась и ответно улыбнулась пассажирка. - Не люблю знакомиться вот так, на дороге.
-  Ирина, значит?
-  Нет, Арина.
-  А, вот как, - кивнул головой Мизаил Михайлович. - Как няню Пушкина, стало быть.
-  Да, вижу, что теперь поняли.
-  Мы почти приехали, Арина Владимировна, а вы так и не открыли мне цели своего визита в столь... ну, скажем, необычное место, если учесть погоду. На декабристку вы не похожи, - улыбнулся опять таксист. - Хотя, возможно, они и были такими, как вы... За мужем в Сибирь... От балов, роскоши - от всего,  к чему привыкли с пеленок... Кто вас поймет? Женщины.
-  Конечно же, я не декабристка ни по рождению, ни по убежденности... Год назад тут, в Питере, умер дорогой для меня человек, а я узнала об этом два месяца назад. И вот, как только смогла, приехала навестить его... могилу, - произнесла, помолчав. - Хоть не знаю даже места захоронения.
-  Ну, это не проблема, - уважительно, как показалось Арине, произнес таксист. - Мы сейчас подойдем к директору кладбища и все узнаем.
-  Нет-нет! - категорично покачала головой женщина. - Я сама!

Машина остановилась прямо у входа в распахнутую настежь калитку. Расплатившись, странная эта пассажирка направилась к ней и вскоре скрылась за снежной пеленой.

 Какое-то время такси еще стояло у кладбищенской ограды, словно Михаил Михайлович надеялся на неудачу женщины. Он, сидя за рулем своего "мустанга", курил, удивленно качая головой. "Оказывается, бывают еще такие вот... декабристки, - размышлял он. - Подумать только: из самой Сибири на могилу к кому-то приехала! И сегодня же - назад! Невероятно!"

А снег все падал, падал не отдельными красивыми снежинками, которыми любовалась у вокзала приехавшая в Питер Арина. Теперь он валил хлопьями, засыпая вновь и вновь расчищаемые дороги. Скоро и тропинки, ведущей к опрятному домику у кладбищенских ворот, не стало видно.

Развернувшись, такси медленно отъехало от ограды, беря направление к городу.

В теплой уютной комнате за добротным полированным столом сидел директор кладбища. Он скучал. Завтра Рождество, а сегодня никаких заявок не было. Его "производство" сегодня словно замерло. "Н-да, не сделать, видно, плана! - сокрушался директор. - Что-то плохо начинается новый год..."

С тоскующим видом смотрел он в окно, когда заметил остановившееся такси. Из машины вышла женщина и уверенно направилась к домику у ворот.

"Ну, слава Богу! Кажется, первый заказчик сегодня появился."

Директор встал, потирая руки, потом передвинул лежащие на столе бумаги и принял озабоченный вид. В дверь постучали.

- Войдите! - не поднимая головы от бумаг, ответил хозяин кабинета и поверх очков посмотрел на вошедшую.

Прикрыв за собой дверь, в комнату вошла женщина среднего роста. Из-под капюшона посетительницы смотрели большие серые глаза. Тонкие, с изломом посередине брови взлетели вверх, словно их обладательница была чем-то очень озадачена. Женщина была и впрямь удивлена: никогда не думала она, что в кабинете директора кладбища может быть так тепло, уютно и красиво.

-  Здравствуйте! - нарушил молчание толстенький человек в круглых очках, приподнимаясь за столом.

Черный дорогой костюм сидел на нем безукоризненно. Галстук, подобранный в тон рубашке, был затянут тугим узлом. Из нагрудного кармана пиджака выглядывал уголок серого, такого же цвета, что и рубашка, носового платка. Короткие толстые пальчики хозяина кабинета перебирали бумаги на столе.

-  Так чем могу служить? - сладким голосом спросил стоявший за столом человек, блеснув золотом вставных зубов.
-  Здравствуйте! - смутилась женщина, понимая, что молчание слишком затянулось. - Простите, пожалуйста, мою нерасторопность. Я только что с поезда, возможно, этим можно объяснить некоторую медлительность... А дело у меня несколько необычное. Я хочу навестить могилу генерала, умершего в прошлом году, точнее, даже в позапрошлом...

Видя, что слова ее привели директора кладбища в замешательство, Арина Владимировна заторопилась.

-  Пожалуйста, подскажите мне, где был похоронен генерал, умерший двадцать третьего декабря две тысячи седьмого года... Не волнуйтесь. Я заплачу вам за беспокойство, - торопливо добавила она.

Лицо стоящего перед ней человека заискрилось от излучаемого удовольстваия, как будто ему только и приходилось оказывать посетителям кабинета именно такие услуги.

-  Какое же это беспокойство? - заворковал он, потирапя вспотевшие руки. - Это наша, так сказать, обязанность. Как, вы говорите, фамилия вашего генерала? - и стрельнул в посетительницу оценивающим взглядом: ее вполне можно было бы назвать красивой. Высокий лоб, на который спадали пепельные, с тонким мелированием волосы. Большие, нет, просто огромные, темные сейчас глаза, тонкий маленький носик и ярко-красные губы... Да, это был цвет ее помады! Вот только глаза... В них затаилась пустота и отчаяние все потерявшей женщины. И от этого лицо ее казалось поблекшим, а, может быть, усталость проделанного пути наложила свой отпечаток?

-  Урсулин Леонид Дмитриевич. Умер..., - хотела добавить посетительница, но хозяин кабинета поднял правую руку с массивной золотой печаткой на безымянном пальце.

-  Достаточно, уважаемая, достаточно! - он уже доставал из шкафа прямо за своей спиной несколько длинных толстых тетрадей. -  Журналы учета. А как же! У нас тут все очень строго и очень точно! - Он немного картавил, произнося "р" как-то очень мягко. - Так-так, - стал искать названную фамилию, скользя указательным пальцем по строчкам. - Нет, тут нет! - отложил в сторону тетрадь директор. - Поищем в другой... Я, знаете ли, большой либерал. Вот отпустил помощников домой: Рождество, знаете ли, и все такое. Один справляюсь, тем более, не сезон... А, вот он, голубчик, где! - ликующим голосом воскликнул хозяин кабинета и показал на написанную под его пальцем фамилию.

Арина словно онемела. Она долго и часто будет вспоминать свой визит сюда, вспоминать, ничего не понимая. Например, какой "сезон" может быть в таком месте, как кладбище? Или почему у директора кладбища такой сладко-ласковый голос, словно его обладатель обещает райское наслаждение стоящей перед ним женщине? 

Сейчас она сидела перед прыгающим перед ней человеком и пыталась осознать, что именно ей говорилось.

-  Его новая "квартира", вашего генерала, то есть, метрах в десяти отсюда. Вам повезло: он покоится прямо у дороги. Искать долго не придется, по снегу, знаете ли... Мои ребята чистят дорожки, но  вы только гляньте, что творится на улице! Моя машина превратилась в огромный айсберг. Ха-ха-ха! - он опять потирал руки, будто получал удовольствие от своей работы или значимости собственного "я". А, может, он и был значимой фигурой, так как его "работа" востребована и будет востребована всегда!

-  Благодарю вас! - Арина положила перед этим улыбчивым человеком деньги и подняла глаза: не мало ли?
-   Ой, что вы, что вы! - директор ну очень естественно изобразил смущение, перебирая хрустящие бумажки. - Не стоило, право же, не стоило... за такой пустяк! Однако, благодарю вас, благодарю! Не всегда имеешь дело с понимающим человеком, знаете ли, не всегда!

Выходя от этого прилизанного опрятного человека, Арина испытала неприятное чувство. Она заметила, как лихо смахнул деньги в ящик стола излишне любезный директор кладбища, и лицо его снова приняло озабоченное выражение.

Выйдя из уютного кабинета, Арина Владимировна пошла по недавно расчищенной, но опять уже засыпанной снегом центральной дорожке кладбища, вглядываясь в фотографии на памятниках. Честно говоря, она очень боялась не узнать на фотографии человека, могилу которого приехала навестить.

-  Могила генерала расположена по левой стороне, вы ее увидите сразу! - уверял директор. - О да! Я очень хорошо помню, как его хоронили! Столько было военных, залпы из орудий... Да-а, важная была церемония!

И вдруг женщину словно ударило током! Она даже охнула: слева, с высокого мраморного обелиска смотрел на нее Ленечка! Она замерла, не в силах сделать ни одного движения, и молча вглядывалась в лицо генерала...

 Он был снят в полный рост и смотрел на нее, Арину! Закрыв рот рукой, чтобы не закричать, шагнула женщина в глубокий снег и стала пробираться к могиле. Калитка оградки была открыта настежь. Возможно, ее распахнул ветер еще бесснежным днем, а прикрыть никто не додумался. Потом выпал сненг, и дверь нового, вечного теперь жилища генерала Урсулина осталась открытой.

И сама могила с давно поблекшими искусственными цветами венков, и скамейка рядом - все было засыпано снегом. Только высокий, в рост человека, возвышался над оградкой памятник, с которого улыбался сейчас стоящей рядом с могилой женщине генерал.

-  Здравствуй, любимый! - прошептала Арина, смахивая с пьедестала насыпанный горой снег. - Здравствуй, Ленечка! - и горько, по-бабьи, заплакала, зарыдала, прижавшись к холодному камню.

Тут было сейчас совсем безлюдно, только ветер играл запутавшимися кудрями спящих берез, звенел неосыпавшейся листвой посаженного у соседней могилы дуба.

-  Что же ты наделал, Ленечка? Что же ты наделал? - причитала плачущая женщина, и было непонятно, что именно она имела в виду.

Может быть, она пеняла так рано ушедшему генералу за измену и предательство, с которыми давно смирилась, но так и не простила? А может, она упрекала его за то, что он оставил этот бренный мир и ушел молодым и полным сил человеком, ушел туда, откуда еще не вернулся никто?

Молча наблюдал за женщиной ветер, притаившись за стволом старого клена, перестав даже играть тонкими веточками-кудрями молоденькой березки, неизвестно, как выросшей у оградки могилы гененрала. Молча смотрел на Арину с памятника и генерал, не сводя с нее влюбленного взгляда. И куда бы не ступала Арина, выдергивая высокую, торчащую из-под снега траву, взгляд человека с фотографии все время был прикован к ней.

-  Нет, любимый, я принесла тебе не цветы. Пусть приносят их тебе твои дети и жена, - поглаживая холодную мраморную руку, шептала Арина. - Я принесла тебе книгу о нас, о нашей чистой любви, которую ты  так небрежно растоптал...

Она достала из сумки роман. На желтом фоне ламинированного переплета застиыли в вечном покое черные стебли опаленных огнем роз, над которыми низко серело тяжелое предгрозовое небо.

-  Вот, прочти на досуге, - горько улыбнулась женщина. - А досуг у тебя теперь необъятный... Читай, перечитывай, сколько хочешь, - и опять заплакала. - Ты знаешь, я написала ее в тот страшный, две тысячи седьмой год, написала и взяла с собой, когда поехала навестить родных на нашей с тобой малой родине... Мне так хотелось передать ее кому-нибудь из твоих родственников, чтоб она попала к тебе... Но судьба опять не дала мне такой возможности, как ни разу не дала возможности встретиться с тобой... Может, она заботилась обо мне, как думаешь? Оберегала от сердечной боли и душевных мук? Я еще целый год не знала, что тебя уже нет, больше нет ... Скажи, не молчи, скажи мне, как жить дальше? Я не хочу жить без тебя, не хочу! - зарыдала она и опустилась на колени прямо в снег.

Какое-то время сидела, обхватив голову руками. Капюшон сполз с головы, и густые пепельные волосы рассыпались по плечам.

-  Видишь, приходится делать мелирование, чтобы скрыть седину. Очень хотелось появитьься перед тобой в прежнем своем обличьи, - горько усмехнулась она. - Но вижу: ничего не вышло, иначе бы ты не молчал, не молчал бы, если я рядом...

Арина подняла голову, вглядываясь в столь дорогое лицо единственного любимого человека, человека, сломавшего ее жизнь, человека, которого так и не смогла выкинуть из сердца и забыть.

-  Что же ты наделал, Ленечка? Что же ты наделал...

Положив книгу, вложенную в файл, на пьедестал памятника, она встала, коснулась губами холодного мрамора, повернулась к калитке и громко вскрикнула: там, опираясь руками о металлические прутья оградки, стоял высокий человек в черном пальто, такой же шляпе и пристально смотрел на плачущую у могилы женщину. Белоснежный шарф его, обмотанный вокруг шеи, шевелил вновь поднявшийся ветер; левая рука сжимала распахнутую дверь оградки, а в правой он держал целую охапку красных гвоздик.

-  Я вас так напугал? - услышала Арина голос, который могла бы узнать среди тысячи мужских голосов: это был голос покойного нынче генерала.
-  Что ты сказал? - повернулась она к памятнику.
-  Вы разговариваете с камнем? - опять услышала тот же голос.

Молодой человек указательным пальцем отодвинул шляпу, открыв при этом высокий лоб. Из-под черных бровей с любопытством смотрели  зеленые, в темных ресницах глаза. Это были глаза Ленечки. Прямой, прямо греческий нос парень тоже унаследовал от отца. И только губы и мягкий женственный подбородок были незнакомы Арине. Видно, этим сын генерала походил на мать. 

-  Меня зовут Дмитрий Урсулин. Я сын, - парень кивнул на памятник, - Леонида Дмитриевича.
-  Да-да, конечно. И ты очень похож на него... Я говорю не с камнем... с твоим отцом. Более того, я уверена, что он меня прекрасно слышит, только... только он все время молчит, смотрит и молчит.
-  А я знаю, кто вы, - широко улыбаясь, произнес молодой человек.

Он вошел к Арине за оградку и положил гвоздики рядом с книгой. Потом стал вытаскивать из карманов конфеты в разноцветных шелестящих обертках и складывать рядом с цветами.

-  Завтра Рождество, пусть и к нему в гости придет хоть одна живая душа и угостится этими конфетами... Это мои любимые, отец мне их всегда покупал... Можно? - поднял книгу и поднес к глазам. - "Не бывает чужой беды", - прочитал вслух название. - Неужели - ваша? Отец не знал, что вы пишите книги. Или эта у вас - единственная?
-  Нет. Но какое это имеет теперь значение? - ответила одними губами женнщина, накидывая на голову капюшорн. - Все потеряло смысл... Дима, расскажи, как он... умер?
-  Расскажу, конечно. Только и вы скажите, откуда узнали о смерти отца?
-  Это долгая история.
-  У нас ведь есть время, Арина Владимировна? Я правильно назвал ваше имя? Могу я забрать книгу отсюда? Вы ведь не думаете, что мраморный памятник станет ее читать?
-  Ну, имя мое ты прочел на книге, тут нет ничего мудреного, - Арина приняла протянутую ей руку и, встав, спустилась на вновь расчищенную дорожку. - А молодцы все-таки ребята с деревянными лопатами, правда?
-  Да, деревянные лопаты все же лучше железных, - кивнул Дима. - Уж лучше пусть дорожки чистят, чем могилы копать.
-  А у них сейчас не сезон, - пояснила Арина, беря молодого человека под руку.
-  Не - что? - подняв со снега сумку женщины, повернулся Дима.
-  Не сезон, - повторила Арина. - Так сказал директор кладбища. Мы говорим не о том, Дима! - просительно напомнила она. - Расскажи, пожалуйста!
-  А давайте заедем в кафе. Это тут, неподалеку.  Мы быстро доберемся. Садитесь, - открыл он дверь занесенной снегом машины.- Сейчас, только снег со стекол смахну. Вот ваша сумка. Я ее сзади поставлю... Ну, вот и ладушки!

Захлопнув за собой дверь, Дмитрий повернулся к сидящей в салоне неожиданной пассажирке.
-  А я вас сразу узнал, - доставая сигареты, прооизнес он. - Можно при вас курить?

Арина кивнула и недоуменно посмотрела на хозяина машины.

-  Что значит "узнал"? Разве мы встречаемся не впервые?
-  Как вам сказать? - выпустил струю дыма в открытое окно Дмитрий. - Лично - да, впервые. Но я видел столько ваших фотографий у отца, что... Вы совсем не изменились. У вас есть семья? - он повернул ключ зажигания.
-  Нет.
-  То есть?
-  Я, к сожалению, однолюб, Дима. Никто не мог заменить твоего отца, никто.
-  Господи, как же все глупо! - ударил ладонью по рулю Дмитрий. - Ну, скажите мне, что же вы оба, так любя друг друга, жили каждый своей жизнью?
-  Ну, во-первых, в нашей ситуации любила только я, а во-вторых...
-  Да нету никакого "во-вторых"! Отец оставил мне свои дневники (несколько общих тетрадей), перед самой смертью просил меня найти вас и передать их вам... Господи! Как же все это глупо! Да, я прочел их все, прочел! - закричал вдруг Дмитрий. - Он ведь думал, что у вас семья, дети, иначе бы, иначе бы... Господи! Как же все бессмысленно!
-  Ты хочешь сказать, что...
-  Он всю жизнь любил вас, - устало и как-то обреченно произнес молодой человек. - Каждой клеткой своего тела любил только вас... Да вы сами все прочтете. Давайте встретимся завтра, я принесу его тетради. Теперь они ваши. А то еще мать найдет, опять скандал устроит...
-  Не будет никакого "завтра", малыш! - горько улыбнулась сидящая рядом женщина.
-  Э-э! Вы что это? Даже не вздумайте! - поняв по-своему реплику новой знакомой, покачал головой парень.
-  Ты о чем, Дима? Уезжаю я сегодня. Приехала, как только смогла, чтоб последний раз побыть с ним... А тут я еще и фотографию увидела, словно с ним повидалась... Сегодня утром приехала, вечером - в Москву, а там самолетом - домой. Такие вот дела...
-  Меня отец всегда "малышом" называл, вот и вы тоже... Как же много у вас общего.. было. Мать всю жизнь с ним прожила, а совсем не знала его. Она ни разу не назвала меня "малышом", - повернув голову к Арине, сказал Дима и с удивлением добавил, - даже, когда я был маленьким...

Машина Урсулина-младшего быстро неслась к городу, без остановки работали "дворники", счищая снег с лобового стекла, о чем-то тихонько напевал голосом Жасмин приемник или магнитола в салоне.

-  Еще немного, и я засну, - проговорила, тряхнув головой, согревшаяся Арина.- Люблю ездить в поезде, но устаю очень при этом. Поскорее бы добраться домой, принять ванну и отдохнуть, наконец!
-  А вы где живете? Отец говорил, что где-то в Центральной части России?
-  В Томске я живу, Димочка! Думала: уеду подальше, забуду обо всем, но теперь на собственном опыте убедилась, что от себя не убежать, никогда и никуда не убежать.
-  В Томске? Правда? А отец года три назад, - помолчал, о чем-то думая, сын генерала, - точно, три года назад был в вашем городе в командировке, больше месяца жил у вас.
-  Что?!
-  Такие вот дела, Арина Владимировна! А вот и кафе. Видите, сколько тут машин. Мы частенько сюда заезжаем с Юлькой и сынишкой.
-  Юля - твоя жена?
-  Ага, поженились, когда я был на первом курсе. Мать была категорически против, а отец сказал тогда: "Любишь-женись! А то потом всю жизнь будешь казнить себя!" Только теперь, когда я все узнал из его дневников, только теперь и понял его слова, а раньше... Ах, если б можно было все переиграть сначала!
-  Да в том-то и дело, Димочка, что жизнь, к сожалению, совсем не игра, - Арина смахнула непрошенные слезы. - Очень давно не плакала, а сегодня... , - и улыбнулась Дмитрию.- Думала, что иссяк источник. Оказывается, нет. Но в кафе я не пойду, прости. Мне надо побыть одной.

Доставая сумку Арины Владимировны, сын генерала Урсулина попросил номер ее телефона.

-  Я позвоню вам. Когда ваш поезд?
-  Поезд в двадцать один сорок, - улыбнулась Дмитрию женщина. - Записывай номер телефона.
-  Я привезу вам тетради отца. Какой у вас вагон? Или вы ещет не купили билет?
-  Купила, малыш!- ей нравилось так обращаться к сыну Ленечки. - Вагон девятый.

Она поправила размотавшийся шарф Дмитрию, застегнула пуговицы его пальто.

-  Иди, а то простудишься! - а сама пошла к тротуару.

Снегопад прекратился, а Дмитрий долго смортрел вслед уходящей женщине. "Отец, бывало, тоже поправлял мне шарф и застегивал пуговицы, - почему-то мелькнула мысль. - Как же много у них общего... было".

И Арина думала в тот момент о сыне своего Ленечки: "Надо же, как он похож на отца! Глаза, фигура, голос... Настоящий генерал! А о смерти отца он говорил так, словно только вчера похоронил его...".

Так станется, что с тех пор она всегда будет называть Ленечку "генералом"...