Право на пасквиль

Право на пасквиль

Философское эссе

I. Введение в неудобный вопрос

Есть слова, которые культура произносит с брезгливостью. «Пасквиль» — одно из них. Само звучание этого слова несёт в себе что-то низменное, рыночное, грязное. Пасквиль — это не критика, не полемика, не сатира в её благородном, аристофановском смысле. Это нападение. Это удар ниже пояса. Это текст, который не ищет истины, а ищет крови.

И всё же я хочу задаться вопросом, который покажется многим кощунственным: имеет ли человек право на пасквиль?

Не в юридическом смысле — законодатели разных эпох отвечали на этот вопрос по-разному, и их ответы говорят больше о природе власти, чем о природе слова. Я спрашиваю в смысле философском, то есть в смысле глубинном: есть ли в пасквиле некая антропологическая необходимость? Является ли способность человека к злословию, к намеренному искажению, к язвительному уничижению — не просто пороком, но и особым измерением свободы?

Я не собираюсь защищать клевету. Я собираюсь думать.

II. Что такое пасквиль и чем он отличается от прочего

Прежде чем рассуждать о праве, надо понять предмет. Пасквиль — слово итальянского происхождения: по легенде, некий римский сапожник по имени Паскуино имел обыкновение вешать едкие записки на античную статую близ площади Навона. Статуя в народе получила его имя, и к ней приходили, чтобы читать анонимные насмешки над кардиналами, папами, аристократами.

Пасквиль, таким образом, рождался как анонимное, как правило несправедливое или преувеличенное, злобное сочинение, направленное против конкретного лица. В отличие от сатиры, которая бьёт по типу, по социальному явлению, пасквиль бьёт по человеку. В отличие от критики, которая стремится к истине, пасквиль стремится к уничижению. В отличие от доноса, который апеллирует к власти, пасквиль апеллирует к толпе.

Это принципиальные различия. Сатира Свифта — не пасквиль, хотя она жестока. Эпиграммы Пушкина балансируют на грани. «Бесы» Достоевского содержат карикатуры, но это не пасквиль — это роман, где у карикатур есть метафизическое измерение. Пасквиль в чистом виде — это текст, цель которого исчерпывается одним: сделать конкретному человеку больно, унизить его, уничтожить в глазах других.

Казалось бы, такой жанр не заслуживает защиты. Но давайте не будем торопиться.

III. Власть и её страх перед словом

История преследования пасквилянтов — это одновременно история злоупотребления властью. Почти во всех абсолютистских системах закон против пасквиля использовался не для защиты частных лиц, а для защиты тех, кто стоял наверху. Людовик XIV карал памфлетистов не потому, что они лгали, а потому что они говорили правду неудобным образом. Российская империя преследовала за «пасквильные письма» в тех случаях, когда само правительство было их главным объектом.

Здесь обнаруживается парадокс: государство, которое запрещает пасквиль, само становится главным пасквилянтом. Оно присваивает себе монополию на репутацию: репутацию власть имущих охраняет закон, репутацию всех прочих — никто. Тот, кто может нанять юриста и возбудить уголовное дело, защищён от слова. Тот, кто не может, — нет.

В этом смысле пасквиль исторически был оружием слабых. Анонимная записка на статуе Паскуино — это единственное, что мог противопоставить римский сапожник папскому двору. Он не мог написать трактат: его бы не прочли. Он не мог выступить на площади: его бы немедленно схватили. Он мог только сочинить едкий стишок и прикрепить его ночью к холодному камню.

Философия свободы слова, восходящая к Мильтону и Локку, строилась в том числе на этом опыте. Мильтон в «Ареопагитике» настаивал: истина сильнее лжи, и в свободном споре она победит. Но это предполагает, что спор вообще возможен. Когда спор невозможен — когда иерархия, цензура или просто социальный страх закрывают уста — пасквиль становится формой выживания мысли.

IV. Проблема истины в пасквиле

И всё же нельзя уклониться от главного возражения: пасквиль лжёт. Или, по крайней мере, не заботится об истине. Он преувеличивает, искажает, выдирает из контекста, приписывает мотивы. Если свобода слова ценна потому, что она служит истине, то пасквиль, пренебрегающий истиной, не может претендовать на защиту этой свободы.

Это сильный аргумент. Но он опирается на предпосылку, которую стоит проверить: что свобода слова ценна только инструментально, только как средство достижения истины.

Есть другая традиция, идущая от Канта через Милля к современным либертарианцам: свобода слова ценна не только потому, что она производит истину, но и потому, что она является выражением человеческой автономии. Человек, который не может говорить, — неполный человек. Способность выражать себя — включая гнев, обиду, злобу, несправедливость — есть часть того, что значит быть субъектом, а не объектом.

С этой точки зрения пасквиль — это выражение аффекта, а не суждения. Когда человек, которого несправедливо уволили, пишет злобную анонимку о своём бывшем начальнике, он, возможно, искажает факты. Но он выражает нечто реальное — свою боль, своё унижение, своё бессилие. Запретить ему это — значит запретить ему часть его внутренней жизни.

Здесь, однако, возникает другой вопрос: у внутренней жизни одного человека нет права разрушать жизнь другого. Аффект — не оправдание. Тот факт, что мне больно, не даёт мне права лгать о вас.

V. Жертва пасквиля: о праве на репутацию

Репутация — странная вещь. С одной стороны, она целиком зависит от других людей: репутация есть то, что думают о вас те, кто вас знает или слышал о вас. С другой стороны, она глубоко личная: разрушенная репутация — это разрушенная судьба, карьера, семья, психическое здоровье. Люди кончали с собой из-за пасквилей. Это не метафора.

Значит ли это, что право на репутацию абсолютно? Что оно должно ограничивать свободу слова?

Здесь философия вынуждена балансировать между двумя несводимыми ценностями. Джон Стюарт Милль в «О свободе» провёл знаменитое различие между действиями, которые касаются только самого субъекта, и действиями, которые причиняют вред другим. Пасквиль явно попадает во вторую категорию — он причиняет вред. Но Милль был бы неосторожен, если бы автоматически запретил всё, что причиняет вред: тогда бы под запрет попала и критика, и полемика, и разоблачение.

Проблема в том, что репутация не всегда заслужена. Люди занимают высокие посты незаслуженно. Люди совершают низкие поступки и скрывают их за хорошей репутацией. Политик, которого все считают честным, может быть вором. Священник, которого уважают прихожане, может быть лицемером. В этих случаях «разрушение репутации» есть не что иное, как восстановление справедливости.

Пасквиль, который говорит правду, — это уже не совсем пасквиль. Но что делать с пасквилем, который говорит полуправду? Или с тем, который лжёт, но попадает в некую метафорическую или моральную правду, которую нельзя доказать, но которую все чувствуют?

VI. Пасквиль как жанр истины особого рода

Мне кажется, что здесь мы сталкиваемся с одним из тех случаев, когда философская честность требует признать: существует истина аффективная, истина, которую нельзя выразить в суждениях и доказательствах, но которая тем не менее реальна.

Когда Катулл писал свои яростные стихи против Цезаря или против своей бывшей возлюбленной, он не претендовал на объективность. Он говорил: вот как это ощущается изнутри, вот что делает с человеком предательство или власть. Эта «истина изнутри» ненадёжна, пристрастна, несправедлива — и при этом она настоящая. Она сообщает нам что-то о человеческом опыте, что не может сообщить нейтральный отчёт.

В этом смысле пасквиль — при всей своей нечестности — может нести в себе странную форму свидетельства. Он говорит: вот до какой степени этот человек или эта система причинили мне боль, что я потерял всякую сдержанность. Само существование яростного пасквиля является документом о природе отношений между его автором и его жертвой.

Это не оправдание лжи. Но это аргумент против того, чтобы видеть в пасквиле только порок.

VII. Анонимность и ответственность

Пасквиль традиционно анонимен. И это не случайность — это его структурная черта. Анонимность пасквиля есть признание его авторами того, что они делают нечто, за что не хотят отвечать. Это сразу делает пасквиль подозрительным: текст, который не берёт на себя ответственности, претендует на статус, которого не заслуживает.

Однако анонимность имеет и другое измерение. Иногда человек не может подписаться под своими словами не из трусости, а из соображений безопасности. Диссидент в авторитарном государстве, разоблачающий коррупцию власти, может делать это только анонимно — иначе он погибнет. В этом случае анонимность является условием возможности высказывания, а не его моральным дефектом.

Философски это означает, что мы не можем оценивать анонимность пасквиля в отрыве от контекста власти. Анонимность — это всегда ответ на угрозу. Вопрос в том, реальна ли эта угроза.

VIII. Пределы права на пасквиль

Я не хочу быть неправильно понятым. Признавая за пасквилем определённую антропологическую и историческую легитимность, я не утверждаю, что всякий пасквиль допустим.

Есть несколько разграничений, которые кажутся мне принципиальными.

Первое: публичный человек и частное лицо. Тот, кто добровольно выходит на публичную сцену — политик, предприниматель, публичный интеллектуал — принимает на себя особый риск: риск быть оцениваемым, критикуемым, осмеиваемым и даже пасквилируемым. Это не значит, что у него нет никакой защиты. Но его порог терпимости к злословию выше, потому что его претензия на власть или влияние выше. Частное лицо, напротив, не выходило на арену и не заслуживает того, чтобы его туда втащили насильно.

Второе: преувеличение и вымысел. Преувеличение — законный риторический приём, восходящий к комедии и сатире. Вымысел, то есть прямая ложь о фактах — иное дело. Тот, кто пишет, что политик берёт взятки, должен либо иметь основания так думать, либо отвечать за последствия.

Третье: нападение на идеи и нападение на тело. Когда пасквиль переходит от атаки на репутацию к угрозе физической безопасности — а такое бывает, особенно в эпоху интернета — это уже не вопрос свободы слова. Это вопрос насилия.

Четвёртое: систематическое преследование. Один злобный текст — это аффект. Многолетняя кампания по уничижению конкретного человека — это преследование, которое разрушает жизнь вне зависимости от того, содержит ли оно ложь или нет.

IX. Философия неудобной свободы

В конечном счёте, право на пасквиль есть частный случай более общего вопроса: насколько свобода слова должна быть комфортной?

Легко защищать свободу приятных слов. Легко поддерживать право говорить умные, взвешенные, доказательные вещи. Трудно защищать свободу злобы, несправедливости, преувеличения.

Но именно здесь проходит настоящая граница. Свобода, которая распространяется только на благопристойное высказывание, — это не свобода, а регламент. Настоящая свобода неудобна. Она включает в себя право на ошибку, на аффект, на несправедливость — потому что только так она является подлинной свободой, а не привилегией, выдаваемой теми, кто у власти, тем, кто им нравится.

Кант говорил о человеке как о цели самой по себе. Но он также понимал, что автономия — это не просто способность поступать правильно. Это способность поступать вообще, включая неправильно. Без этой способности к ошибке, к злу, к несправедливости — нет автономии, есть только механизм.

Пасквиль — это тёмная сторона человеческой речи. Но у речи есть тёмная сторона. И попытка её полностью ампутировать означает не очищение, а кастрацию.

X. Заключение: достоинство злобы

Я возвращаюсь к своему вопросу: имеет ли человек право на пасквиль?

Мой ответ — условное да. Да — потому что свобода слова, взятая всерьёз, включает в себя и это. Да — потому что исторически пасквиль был оружием слабых против сильных. Да — потому что аффект, даже несправедливый аффект, есть часть человеческой жизни, и запретить его выражение значит запретить часть самого человека.

Условное — потому что это право не безгранично. Потому что ложь о фактах, преследование частных лиц, угроза физической безопасности — это не свобода слова, а нечто иное. Потому что право на пасквиль не освобождает от ответственности — оно лишь говорит, что эта ответственность не должна быть поводом для цензуры.

И, наконец, потому что философия — в отличие от закона — не только распределяет права, но и думает о последствиях. Общество, в котором пасквиль стал нормой, общество, в котором злоба стала языком по умолчанию — это общество больное. Право на пасквиль не означает, что пасквиль хорош. Оно означает только, что человек, даже в своей злобе и несправедливости, остаётся человеком — и что его слово, каким бы оно ни было, не должно замолкать только потому, что кому-то наверху оно неприятно.

Паскуино стоит на своём месте в Риме до сих пор. Иногда на нём появляются записки. Это хороший знак.

Свобода, которая не включает в себя право на злобу, — не свобода. Она только ждёт своего часа, чтобы стать тюрьмой.