Глава1 Картина 2 Часть 3

Начало  http://proza.ru/2026/05/06/1341

Глава 1. Эксперимент с кипятильником
Картина вторая. «Япона» мать
Часть 3. «Многорукие девицы и разговор о Юнге»


      Из кухни, шаркая тапками, показался старший сын — специалист по японской литературе. В одной руке он держал кружку с остывшим чаем, в другой — том какого-то Басё. Вид у него был отсутствующий, будто он только что бился с драконом за чистоту родного языка и был разгромлен на три четверти: бо;льшая часть героя осталась лежать в лингвистической пыли, а жалкий остаток дополз до кухни на морально-волевых. В мозгах, как масло, размазанное по хлебу, лежало хайку:

     Падеж умирает.
     Дракон уходит в тапках,
     чай остывает.

      Валентина Петровна решила не ходить вокруг да около и, минуя стадию рогов, сразу ударила быку кувалдой между глаз. Она напомнила Юре, что всегда шла ему навстречу и прислушивалась к его пожеланиям. А пожеланий этих за последние лет десять накопилось столько, что впору было открывать музей материнского терпения — если бы к тому моменту от этого терпения хоть что-то осталось. Главным экспонатом такого музея мог бы стать её рентгеновский снимок — он уже требовал к себе уважительного отношения, позолоченной рамы и статуса святых мощей.

      Она пустилась в воспоминания — не во все, конечно, а только в самые яркие, которые вспыхивали и гасли, как бракованные лампочки, оставляя после себя запах гари.
      Сначала — филфак. Юра где-то вычитал, что суп есть «гастрономическое насилие над волей индивида», и объявил голодовку. Валентина Петровна поначалу хотела возразить, но индивид был непреклонен. В итоге полгода он гордо готовил себе сам: заворачивал кильку в лист салата и называл это суши. Выглядело это так бездушно, что даже кошка, существо всеядное и циничное, отворачивалась.
      Потом — чайная церемония. Юра заявил, что без настоящей глиняной чашки за двадцать долларов он не сможет постичь всю глубину праздника Канамара-мацури. Валентина Петровна насторожилась уже на слове «мацури» — звучало подозрительно, как название болезни, которую стыдно обсуждать вслух. А Юра, войдя в раж университетского лектора, уже вещал о том, что в первое воскресенье апреля в городе Кавасаки тысячи людей выносят из храма Канаяма огромные, в человеческий рост, фаллические символы — чтобы привлечь плодородие, удачу и отогнать злых духов.

    Любящая мать выслушала, вздохнула и согласилась: удача им не помешает. В конце концов, если уж её сын решил приобщиться к синтоистским таинствам, то пусть приобщается с комфортом. Но двадцать долларов! Это сумма, на которую можно было съездить на барахолку и купить там целый мешок этих самых фаллических символов. Чашка, в её понимании, была здесь явно лишней. Какой-то непонятный керамический посредник между человеком и его законным правом на благополучие. Она уже представляла себе этот мешок — увесистый, с грубой джутовой верёвкой, обещающий богатые урожаи на даче и счастливые билетики в трамвае.

   Но Юра, разумеется, смотрел на это иначе. Для него чашка была не просто посудой — она была ключом. Пропуском. Без неё он оставался бы за порогом великого синтоистского таинства, а с ней — почти японцем. И эта разница, как он объяснил, стоила ровно двадцать долларов.

    Валентина Петровна ещё раз вздохнула и полезла в кошелёк. Просто потому, что была матерью. А это как лотерея: выигрыш не в долларах, а в количестве раз, когда ты сказала «да» — вместо логичного «да ты с ума сошёл».
Валентина Петровна перечислила эти подвиги с той же скрупулёзностью, с какой колхозный счетовод мог бы подсчитать убытки от младшего сына. Итог выходил неутешительным.

     Исчерпав лимит воспоминаний, она перешла к сути. Голос её стал таким, будто она зачитывала приговор в трибунале, где подсудимый — её собственный сын. Она объявила, что её терпение лопнуло. Нет, не так — оно разорвалось, как старая наволочка, и перья полетели прямиком в высшие инстанции — пусть там разбираются, кому положена компенсация за разбитую нервную систему.
Во всём виноваты его дурацкие многорукие девицы, страшные маски, амулеты...

    — Это не метафора, Юра! — припечатала она, ткнув пальцем в гипс.
Телевизор, по её версии, сломался не сам — это его вибрации вошли в резонанс с полупроводниками и прикончили его. С подругой она поругалась из-за его «энергетических вампиров». Нога сломалась, потому что хмарь сочится из его комнаты прямо на её диван. В общей картине мира Валентины Петровны Юра выглядел как нерадивый дирижёр, по вине которого оркестр играет похоронный марш вместо вальса.

    Юра дождался паузы, чтобы всё объяснить.
    — Мама, я исследователь, — выдавил он, как человек, уставший объяснять, что земля круглая. — Моё увлечение сугубо научное. Я не превращаю воду в вино, не летаю без крыльев и уж точно не вызываю духов.
Он решил пойти в атаку, призвав на помощь тяжёлую артиллерию:
— Если бы Юнг не увлекался алхимией и гностическими ересями, он не стал бы Юнгом. Максимум — работал бы скучным психиатром и лечил неврозы лошадиными дозами валидола.

    Аргумент был опасен своей убедительностью, и Валентина Петровна поняла: ещё немного — и она проиграет этот спор, а Юра откроет филиал своего паноптикума прямо в её спальне.
    Валентина Петровна срочно сменила тактику и перешла в наступление — сама того не заметив, на языке нелюбимых ею эзотериков. «Аура», «негатив», «вибрации» — слова просочились в её речь, как вода сквозь потолок от соседей сверху, и теперь хлестали собственного сына. В какой-то момент она поняла, что сидит с гипсом на пуфике, сыплет словами «аура» и «негатив», и со стороны, наверное, выглядит как потомственная гадалка, которая не смогла угадать свою судьбу и от этого стала моделью для гипсового одеяния.

    Наша героиня никогда не считала себя тираном — и всё же потребовала, чтобы он убрал из дома своих «божков» — всех этих многоруких девиц, дурацкие маски и прочее, что загрязняет ауру их семьи. А затем применила ядерное оружие — фразу, безотказно срабатывавшую последние тридцать лет:

   — Ты меня не бережёшь, Юра. Ты смерти моей хочешь, да?
     Юра побледнел и капитулировал. Он пообещал убрать «всех», и мать великодушно махнула рукой в сторону кухни — иди, исследователь, и кружку за собой помой.
Сын исчез, плотно притворив дверь, а она осталась сидеть на диване, чувствуя неловкую гордость за удачно проведённую операцию. «Кажется, перегнула с многорукими девицами, — подумала, косясь на закрытую дверь. — Они, в общем-то, красивые… Но пусть лучше в шкафу полежат, пока батюшка не освятит квартиру. А то увидит во время обряда — наложит на меня лишнее послушание».
Поправила подушку под гипсом и задумалась о завтрашнем походе в церковь.

    А за окном свинцовая угроза вечера постепенно перетекала в липкую, предгрозовую ночь.

Читать далее ... http://proza.ru/2026/05/11/165