Минута позора

Раскаленное старокрымское лето лениво звенело цикадами и марило пыльными дорогами, по обочине присыпаными почти белым щебнем из местного карьера. Иногда порывы ветра вздымали дорожную пыль в смерчи, которые, коснувшись своим жарким дыханием грецких орехов, обессиленно опадали на их листья. Деревянные столбы пахли старыми шпалами и не отбрасывали ни малейшей тени.
Среди кустов запыленных вишень сидела на корточках группка разновозрастных пацанов, уже уставших от гонялок в казаки-разбойники этим утром. Этот перекресток был идеальным местом для наблюдения за всем, что происходило на двух улицах сразу. Лесная была уже заасфальтирована, а Южная все еще пугала приезжих своими колдобинами, засыпаными сухой травой и мусором, в надежде быть смытыми осенним дождем.

Цикады резали мерцающий воздух своею вечною песней, такою же вечною, как соседская старуха, тащивщая ведро с молоком после полуденной дойки на речке. Мираж ее силуэта в конце улицы, казалось, стоял на месте, иногда поблескивая белой марлею, покрывающей ведро. В конце концов, бабка достигала калитки своего двора и неслышно исчезала в саду.

По правде сказать, она была очень странной, бабка эта. И не только она была странной, но и муж ее, старый дед с окладистой бородой, выглядели очень подозрительно в этом довольно современном, майко-шорточном курортном городке. Ходили даже слухи, что они старообрядцы, чего уже было довольно для того, чтобы стать известными в округе. В эту советскую эпоху даже упоминание слова христианство было атеистическим грехом, не говоря уже о разделении христианства, где одно только слово «разделение» в определенном контексте могло послужить причиной открытия «дела». Все люди вокруг должны были быть похожими друг на друга и любое отличие правительством старательно заглаживалось. Зато вы могли думать, что хотели и это не возбранялось.

Эта старая пара на Южной улице уж точно выпадала из облагороженной семьи советского народа хотя бы потому, что никогда не ходила в гости и никого к себе не звала. Все свободное время они проводили сидючи на лавке, крашенной зеленой краской, уже почти везде облупившейся. Они почти не разговаривали между собой и только внимательно разглядывали прохожего своими подслеповатыми глазами, издалека заметив его мерцающий силуэт. Дед тщательно вглядывался в этот висящий в расскаленной пыли объект, положивши бороду на свои артритные пальцы, покоящиеся на кизиловой трости, а бабка, держа вертикально достаточно ровную для 80 лет спину, постоянно трогала узелок платка под подбородком, подтягивая его кончики.
Что людей раздражало больше всего, так это то, что они здоровались наоборот: «Добрый день! День добрый!» Или: «День добрый! Добрый день!» Со стариками можно было здороваться до бесконечности и это их не раздражало.  Однако соседей это доводило до белого каления. Мальчишек же, наоборот, сподвигало на очередную игру-развлечение: здороваться со стариками.

В тот жаркий день никому и в голову не приходила идея выйти из дома. Выжигающее все вокруг солнце затопило белое небо своим зыбким маревом. Зеленая лавка была пуста и здороваться или дразнить было некого. Пацаны под вишнями зашевелились. Моряк и Чула решили идти домой. Быч и Вован предложили пойти на речку. Там, на ее тенистых берегах, всегда можно было чем-нибудь заняться даже в несносную жару. Но туда надо было идти, а волочиться по расскаленной пыли никто не хотел.
Пока они решали, что же все-таки делать, вдали, на Лесной, показался велосипедист. Это был Мишка на своем новом, красном, как футболка, велике. Завизжав в повороте задним колесом и подняв столб пыли, он поставил ногу в новом кроссовке на белую щебенку.

- Круто, чувак, - сплюнув для солидности, сказал Быч.
Дашь прокатиться?
- И мне тоже, мне тоже, - закричали остальные.
- У вас еще руки не выросли, - с подтяжкой сказал Мишка.  - Отвалите!
- Да у тебя самого грабли трясутся, - передразнил его Быч. – Дай покажу, как надо ездить!
- Отвянь, - пробормотал Мишка, - я и так знаю, что мне делать! Без твоих сопливых советов.
Он сорвал запыленную вишню, потер ее черными от чистки грецких орехов пальцами и отправил ее в рот. Выплюнув в кулак косточку, он стрельнул ею в Чулу.
- Ты че делаешь, дебил! – толкнул Мишку Чула. – Так ты дашь в конце концов прокатиться на велике или нет?! Не будь жмотом!

Чула был самым младшим в этой уличной групке, но самым активным. Он всегда выдавал нагора кучу идей, типа: чем заняться или куда пойти. Ему, однако, рекомендовали сначала вытереть сопли, а потом уже давать советы. Хотя сами им часто следовали, но не сразу. Чула страдал, но виду не показывал.
Вот и сейчас, пацаны заинтересовались идеей Чулы. А взаправду, почему бы и не поделиться великом, тем более, что у других его пока нет. И тем более, что все люди - одна большая семья, и если у кого-то есть что-то чего нет у других, то этим надо делиться! Или, хотя бы дать попробовать.
- Где справедливость? – кричал Чула. – Дай, дай нам один разик проехаться!
- Хорошо, - сказал Мишка. – Каждый прокатится по одному разу вокруг квартала и все! С вас достаточно. Не для того мне его купили, чтобы ваши жопы на нем возить!
- Спасибо, Миха! Ты настоящий пацан! Давай, крути педали, пока не дали!
Мальчишки засмеялись. Быч поехал первым. Все вдруг напряглись, понимая, какая ответственность лежит на Быче. Если он упадет, то Мишка может поменять свое с таким трудом принятое решение и тогда: прощай, велик!
Быч испарился в пыльном мираже и, в ожидании его возвращения, никто не проронил ни слова. Все молились, чтобы Быч не упал.

Стеклянно звякнул колокольчик и пацаны вышли из своей тени на дорогу. У подъехавшего Быча щеки пылали, как помидоры.
- Офигеть! Чувак, классно! Спасибо! - глаза Быча сияли, как фары Александрийского маяка.
- Я, я теперь! – прокричал Чула.
- Отвали! Иди пожри вишни, - сказал спокойно Миха. – Бежишь тут, впереди паровоза... Твой черед, Моряк! Дуй давай!
Моряк подскочил, как акробат в цирке и взялся за руль. На какую-то секунду он замешкался.
- Ты че, кататься не умеешь? - подозрительно спросил Мишка.
- Да не ссы ты! Все нормально, - огрызнулся Моряк. – Смотри!
Он толкнул велосипед, вспрыгнул на него, и без оглядки покатил по дороге. Его тоже проглотила июльская жара.

Пока все смотрели Моряку вослед, скрипнула отворившаяся калитка, и соседская старуха выползла на свою зеленую лавку. То ли ее привлек мальчишеский шум, то ли бестящий объект, передвигавшийся по улице. Бабка села, выпрямив спину, на лавку и поправила косынку.
Прошло пять тягучих, как ириски, минут. Никакого намека на возвращение Моряка не было.
- Где же этот Моряк с печки бряк? Еще, не дай Бог, врежется куда-нибудь! – процедил сквозь зубы Мишка.
- Не ссы! Моряк - он специалист во всей этой технике! Вот посмотришь! – сказал Быч.
- Мне кажется, что специалист уже давно должен был бы приехать! – промямлил Мишка. – А, вроде это он едет?
Моряк подъехал и коряво спрыгнул с седла. Вся его левая ляжка была покрыта кровянным лампасом. Пахнуло коровьим навозом. Он отдал велик и сказал:
- Убью эту корову, которая там насрала! Она всю дорогу уделала, от угла до угла! Я слетел и содрал всю кожу на ноге. Сволочь! – почти кричал он.

Но Мишка был больше озабочен состоянием своего велосипеда, чем раной Моряка. В конце осмотра он заявил:
- Ладно, куча придурков. Даю вам проехаться последний раз и все! Купите себе велики, тогда и поговорим! Давай Вован, едь!
- Но это несправедливо! Вы меня забыли! – завизжал Чула. – Это я должен был последним проехаться!
- Как ты задолбал, Чула! Я сказал и слова менять не буду! Заткни варежку! – сейчас Мишка был точно не в настроении торговаться.

В полуденной жаре повисло молчание. Моряк вышел из тени и стал рыться в кустах репейника в попытке найти подорожник, чтобы прикрыть свою рану.
- Ты, Моряк, с сегодняшнего дня будешь зваться говномором. Про моряка можешь забыть. Моряк говенного моря! Можешь эту кликуху себе выбрать, если нравится - заржал Миха.
Моряк никак не ответил, слюнявя листы подорожника и прижимая их к бедру. Нанесенное оскорбление было тяжелым, но слава Богу, уже примчался Вован.
- Шумахер долбанный, - проворчал Миха, - ты цепь не порвал? Жмешь тут своими копытами, как поршнями! Еще педали погнешь! Дай его сюда, я посмотрю. После ваших «заготовок» еще два дня ремонтироваться надо.
- Ну ты мне в конце концов дашь попробовать? – спросил Чула дребезжащим голосом, понимая, что никто ему уже ничего сегодня не даст.

Словосочетание «в конце концов» Мишку задело за живое. Они тут что, нюх потеряли? Забыли кто здесь хозяин велика? Понятно, что Мишка был тем еще козлом, но его терпели из-за недюжинной силы для его возраста. Однако теперь он уже не мог повернуть вспять. Его отношение к репутации было такое: дал слово - держи его! Ответ его был суров:
- Нет, малявка, забудь! Я сказал!
- Может только туда и сюда по улице... и все?
Нет, я сказал! – Мишка бросил неловкий взгляд на пацанов, ища поддержки. Но тут он был в одиночестве.
Общество ждало снисходительности.  Страна – это большая семья...
- Да дай ты ему проехать метров двадцать, - протянул
Моряк. Он, несмотря на свое говенное путешествие, держал репутацию чувака справедливого и по понятиям.
- Не развалится твой велик. Будь человеком!

Мишка тяжело вздохнул. Вообще-то, Чулу все любили. Он был прикольным и задиристым, лез во все дырки. Он был незаменимым  в набегах на сады и огороды, потому что протискивался в любую щель и сразу докладывал ситуацию по месту.
- Хорошо! Я дам тебе проехаться, но ты должен подбежать к бабке и крикнуть: Бабка-сука, бабка-сука! Понял? Но чтобы мы слышали! Понял? Давай, вперед!
Чула окаменел. Он, конечно, вытворял много разных гадостей, но вот так, дразнить бабку, хоть бы и с соседней улицы – это было уже слишком. Он оглянулся. Пацаны с интересом смотрели на него.
- Че, обделался? Это же прикольно, а то, сидит здесь,
как истукан! Иди, представься ей! Че она скажет?! Ха-ха!
Чула был хорошим мальчиком и учился практически на одни пятерки. Он боготворил свою бабушку и читал газеты своему дедушке. Но пацаны давили:
- Давай! Ржач-то какой! Давай! Прокатишься потом.

После небольшой заминки Вован продекламировал:
- Минута позора и ты на велосипеде! На! – и он всучил Чуле руль.
Сверкающий хромом, он пах свежей резиной и пластик его ручек приятно продавливался ногтем. Чула глянул в сторону лавки в надежде обнаружить ее пустой. Но там сидела бабка и внимательно вглядывалась в происходящее под вишнями.
Он медленно пошел. Все молча смотрели ему в спину в ожидании неизвестно чего. «Бабка-сука, бабка-сука» повторял он в такт шагам, приближаясь к лавке с сидящей на ней старухой, всматривавшейся в него вытцветшими глазами. Чула оглянулся назад. Толпа ждала. Он громко выкрикнул:
- Бабка-сука, бабка-сука!
Пацаны натяжно захохотали.
- Бабка-сука, бабка-сука! – продолжал Чула. Он забыл
спросить, сколько раз нужно было повторить это ужасное заклинание. Когда он приблизился, бабка его спросила:
- Хочешь конфетку? - и запустила в карман руку.

Неожиданный вопрос разделил Чулу надвое. Один внутренний Чула продолжал выкрикивать слова, но уже про себя, а другой внутренний - внимательно наблюдать за рукой.
- Возьми конфетку, мой хороший. У тебя такой
красивый велосипед! – и она насыпала ему в ладонь целую пригоршню  «золотого ключика».
Чула, уже разделившись на бесчисленное количество себя самого, молча развернулся и пошел к пацанам, держа конфеты на вытянутой руке. Каждый шаг отзывался барабаном в его ушах. Он подошел к друзьям и сказал:
- Она нам конфет дала...
Все стояли, как замороженные, не зная что сказать. Моряк потянулся к конфетам:
- Так че она сказала-то, бабка эта?