3. Тётя с половником

 В моем учебном заведении была столовая, где все учащиеся кормились, а студенты-технологи ещё и проходили практические занятия. Так сказать — тренировались на своих же.  Не минула и меня сия  чаша.  Пол-года я ел то, что готовили мои однокашники, а затем и сам встал у плиты.  Наша группа «вышла на практику».

Первое самостоятельное задание для меня было: отварить макароны. Тогда  никто не называл это — «спагетти».

— Вон в ту кастрюлю!

 Повариха даже не указала, просто махнула рукой в сторону плит, где стояло несколько  громадин литров по пятьдесят. В руках у меня был лоток с макаронами. И я пошёл варить.

— Не забудь поломать их! — крикнула она, убегая к другому практиканту.

 — Зламат-т спагетти!! Мамма-мия!! — Мой итальянский шеф, Роберто, ржал как конь.  Он закидывал голову, выдавая хохот плотными комками  в потолок, всхрюкивал, переводя дыхание и заливался смехом снова,  хлопая ладонями себя по ногам. А ведь это он ещё не дослушал всю историю!..

Я подошёл к плите, остановился у этих кастрюль и начал размышлять.

 Думал: вот я повар, вот сейчас готовлю еду, а на обед придут студенты, и я их накормлю. Стою, улыбаюсь. И в этой задумчивости, наполненной поэзией  честного труда, я начинаю ломать макароны и бросать их в кастрюлю.

Очнулся от крика над самым ухом:

— ****а рот!!!..

Я вздрогнул, обернулся. Стоит  «тётя с половником», смотрит на меня, на кастрюлю, и слова вымолвить не может — только руками в воздухе водит и глаза таращит. Я проследил за её взглядом и с удивлением обнаружил: макароны… не тонут! Лежат себе на поверхности. А держаться на плаву им помогает … капуста.

Это были щи.

Спасибо моей медлительности — не все пять килограммов макарон отправились в кастрюлю. С матами и ворчанием их выловили и переложили в другую кастрюлю, ту, что стояла прямо за щами.  Она давно там кипела. Просто я её  не распознал.

И подобных «косяков» было немало.

Второе моё приключение — холодильная камера. Там на реле какая-то пимпочка была, и она мне покоя не давала. Всё думал: для чего она? Ну и чтобы проверить — нажал. Холодильник отключился. И больше его включить не смогли.

Тут же мне поставили «кол» за весь период практики — тот, что был и тот, что будет.

Вызвали электрика. Он походил, походил вокруг, руками развёл: «Ничего не могу сделать».

 А холодильник сам включился через три часа.

Это была функция разморозки.

Наслушался я тогда, конечно, знатно. Оценку мне никто не исправил. Репутация была испорчена окончательно.

 * * *

И вот первая большая, производственная летняя практика. Три месяца в крымском курортном городке. Столовая на 150 посадочных мест. Там тоже с нами работали «тёти с половником».

 Вот про них я хочу отдельно рассказать.

Та тётя, в Крыму, была Ниной. Или Зинаидой. Или, может, Людой. Сейчас, спустя столько лет, имена стерлись, но осталось ощущение — напористости.

Она была старше  всего лет на двенадцать-пятнадцать, но для нас — древняя. У неё имелась какая-то своя, невидная нам, жизнь.  Хроническая усталость.  Домашние заботы. Дети, которых не с кем оставить. «Дядя-то твой — не женат?» — спрашивала она меня потом, то ли в шутку то ли всерьез. 

Мы думали, что мы — повара. Она знала, что мы — катастрофа.

Она носилась по кухне, как угорелая. У неё были сменные тапки на каблуках, которые громко цокали по кафелю, и этот звук всегда предвещал бурю.

Ей приходилось везде успевать — на раздаче, в производственных цехах, в кабинете, заваленном бумагами…

В первый же день моей практики случилось то, что могло стать её финалом. Я засыпал ведро картошки в картофелечистящую машину, включил воду (по инструкции!), нажал кнопку и…  пошёл по делам. Там как раз приехала утренняя поставка «мол;чки». Мы с моим товарищем рванули разгружать фургон. Брали два железных ящика, наполненных стеклянными бутылками с кефиром, а сверху, чтобы побыстрее, клали ещё что-то мягкое. Сделали уже три или четыре ходки, оставалось совсем не много… В очередной раз, появившись в коридоре кухни со своим грузом, мы услышали тигриный рык. И мат. Много мата. Потом перед нами выросла она. То ли Нина, то ли Люда.

— Кто поставил чистить картошку?!

Буква «я» выкатилась из моего рта и упала ей под ноги. Следом полетели бутылки с кефиром. Она рванула ящики, которые мы всё ещё держали в руках — вниз, на себя, и всё полетело, покатилось, разбилось и разлилось по всему коридору. Я метнулся в овощной цех, вырубил картофелечистку и заглянул внутрь. Вместо картошки там лежала горсть картофельных горошин…

Тут же я был отправлен домой. Немедленно. Одним коротким, но ёмким словосочетанием, указывающим мне нужное направление.

Я уже мысленно попрощался с практикой и начал, так же мысленно, собирать чемоданы — сперва на вокзал, а потом и на Север, к родителям… Конец моей учёбы, и карьеры в целом, был мне очевиден.

 Но, на последок, я решил сходить искупаться в море.

 Путь проходил мимо злополучной столовой. Тут меня заметили наши и позвали на разговор. В кабинете меня ждали: моя мастер производственной практики и она. Тётя Люда. Или Зина. Получив колоссальный выговор и нахлобучку, я был оставлен. Но —  в качестве наказания — сослан на «белую» мойку.

Мои задачи теперь были до гениальности просты: собирать грязную посуду со столов, относить на мойку, помогать загружать посудомоечную машину, вручную мыть стаканы, таскать чистую посуду, убирать в зале. Короче, делать всё. А столовая, надо сказать, была в советские времена легендарной. С самого открытия, с восьми утра, и до закрытия, до позднего вечера, очередь в неё стояла аж на улицу, до трамвайной остановки — метров двести. Это были реальные очереди того времени. И я был низшим звеном этой пищевой цепочки.

Через месяц такой работы, окончательно ошалев и набравшись смелости, я подошёл к Нине и попросил перевести меня на кухню. Терять, как вы сами уже понимаете, мне было нечего. «Я же на повара приехал учиться..», — молвил я,  и — о чудо! — я был услышан. Меня перевели в холодный цех, на салаты и закуски.

 В один из вечеров, после закрытия смены, когда полы на кухне были уже вымыты, а работники почти все разошлись, я остался один в пустом цеху. Сидел на  краю алюминиевой столешницы. Смотрел на чистый, свежевымытый, подсыхающий кафель на полу.

 И — от тяжелого трудового дня, от продуктивной работы, от того, что это всё закончилось на сегодня — я поймал тот самый, внутренний кайф.

Вокруг была тишина. Мерно работали вентиляторы холодильников — то включались, то затихали,  журчал фреон в охладителях. Большие чугунные прямоугольники конфорок электрических плит потрескивали, остывая. Сверху лился ровный гул ламп дневного света.

Место, которое полчаса назад громыхало, звенело, кричало и галдело, теперь было тихим, чистым и спокойным. А завтра будет всё то же самое. А завтра это снова начнётся — салаты, котлеты, компот… но это будет завтра…  И это не пугало. Это просто становилось частью жизни.

Я помню тех «тётенек с половником». Я вспоминаю не просто поваров. Вспоминаю женщин, которые в работе были для нас и матерью, и командиром, и спасательным кругом в этом бурлящем котле взрослой жизни. Которые указывали нам путь, учили и оберегали.

 Мы тогда этого не понимали, да и не могли понять.

Спасибо им большое. От всех нас. От меня.