Посттравматическое

        Ниже приведены главы из романа "Неон, она и не он"



                37


       Когда он улегся рядом с ней опустошенной половинкой того сиамского, сросшегося животами и грудью пульсирующего существа, что не просуществовало и минуты, она, скрестив ноги, тихо и смущенно сказала:
       - Принеси полотенце – мне страшно даже пошевелиться…
       И он отправился в ванную, где обменялся счастливой улыбкой со своим зеркальным отражением. Вернувшись, присел на кровать и тихо спросил:
       - Можно я сам?
       - Что – сам? – не поняла она.
       - Ну, это... уберу за собой...
       Обдавая теплым дыханием ее бедра, он колдовал нежно и почтительно, целуя их и нашептывая слова, приводить которые здесь – все равно, что устраивать выставку фарфоровой посуды в загородке для слонов. Она не торопила его и млела, подрагивая. Когда он улегся рядом, она сказала:
       - Спасибо, Димочка! Дай, я тебя поцелую!
       Выразительно вздохнув, она уложила голову ему на грудь и затихла там, предвидя трудное, пристрастное объяснение с обильными, сбивчивыми, торопливыми, умоляющими, искупительными словами, в сравнении с какими их слова на кухне выглядели не более чем "кошкой", заброшенной на высокую стену размолвки, перебраться через которую им еще только предстояло. Желая перед этим смягчить себя любовным изнеможением, она решила поторопить события и, выждав немного, запустила руку ему в пах. Припав к ней долгим, подрагивающим поцелуем, он восстал, и вскоре она забилась в припадке сладкосудорожного кузена эпилепсии…
       - Ты похудел… - утомленно заметила она, оглаживая его под одеялом.
       - Есть немного… - сдержанно согласился он.
       - Ты на меня очень сердишься?
       - Я сержусь только на самого себя…
       - Прости меня, Димочка, дуру ненормальную! – уткнулась она ему в плечо.
       - Это ты меня прости, что ничего не понял…
       Она облокотилась и, глядя на него, возбужденно произнесла:
       - Я вот только одного не пойму: почему это не случилось со мной раньше, когда мне было плохо, а случилось тогда, когда было хорошо? Мне же с тобой и вправду было хорошо! Ты даже представить себе не можешь, насколько хорошо! Как никогда и ни с кем! Даже с Володей! - боролась она с искушением открыть ему свою тайну. - Может, он мне за это и мстит? Или я действительно дура ненормальная?
       Он вернул ее себе на грудь и сказал:
       - Успокойся, ты абсолютно нормальная. Хотел бы я, чтобы меня так любили…
       - Подожди! – вдруг вскочила она и, накинув на ходу халат, оставила его одного, чтобы через минуту возникнуть с бутылкой коньяка и бокалами, похожими на миниатюрные, без северных полюсов глобусы на хрустальных ножках.
       - Сегодня же годовщина нашей встречи!
       - Да, я помню…
       Он тоже набросил халат, и они расположились на кровати вольным образом. Откупоривая бутылку, он заметил, что таким же "Наполеоном" она потчевала его почти год назад после его первого холостого выстрела. Затопив коньяком южные полюса бокалов, он вопросительно посмотрел на нее. Она поняла и незатейливо предложила:
       - Давай выпьем за нас! Чтобы у нас дальше все было хорошо!
       - Да, за любовь! – добавил он.
       Бокалы встретились, радостно и звонко вскрикнули и тонкими гаснущими голосами долго цеплялись друг за друга, не желая расставаться.
       - Я сейчас скажу тебе такое, чего не знает даже Светка! – осушив бокал, надвинулась она на него мерцающим взглядом. - Ты знаешь, накануне нашей встречи мне приснился удивительный сон. Снилось, будто я кого-то люблю. Ужасно люблю! Люблю, а лица не вижу! И я сокрушаюсь во сне: "Что же это такое? Как же я живу без любви? Ведь я так хочу любить!" И я проснулась с такой радостью на сердце! Это было как предчувствие! И буквально через три дня встретила тебя. Нет, я, конечно, встречала за эти дни и других мужчин, но выбрала почему-то тебя. Как тебе это нравится?
       Вместо ответа он взял ее свободную руку и, зараженный сиянием ее глаз, прижался к ней долгим прочувствованным поцелуем.
       - Может это, конечно, несерьезно, но я тогда была в полной уверенности, что этот сон и тебя мне послал Володя, - продолжала она. - Честно говоря, ты мне сначала не понравился - я ждала совершенно другого…
       "Да, да, вот именно другого…" - огорчился он, внимая ее простодушному лепету.
       - А выходит, это ты… - закончила она задумчиво, а затем добавила с искренним недоумением. - Тем более непонятно, почему ОН нам мешает!
       - Может, я что-то делал не так… - подсказал он, желая поддержать метафизические подпорки своего положения.
       - Нет, Димочка, ты-то как раз все делал правильно! – вздохнула она.
Он добавил коньяк ей и себе и сказал:
       - Я знаю только одно – так как люблю я, никто и никогда тебя любить не будет – ни американец, ни Феноменко, ни кто-либо другой. А потому тебе выбирать – либо крепких мускулистых парней, либо того, кто готов за тебя умереть...
       - Я выбрала, Димочка, уже выбрала. Ровно год назад…
       - Конечно, по сравнению с американцем – точнее, с Владимиром – я выгляжу бледно, но уж точно не хуже твоего шефа...
       Она сидела с пунцовым лицом, глядя в бокал. Внезапно она одним махом опрокинула в себя коньяк, встала, потушила свет и, вернувшись, позвала:
       - Иди ко мне…
       Уложив его голову себе на грудь, она попросила:
       - Расскажи, как ты без меня жил…
       - А разве я жил? - усмехнулся он.
       - Бедный мой! Ну, прости, прости меня, дуру сумасшедшую! – порывисто припав к его голове, ощутила она сухой запах мягких волос.
       Он помолчал, а затем обронил:
       - Пил, курил, молчал…
       - Представляю, что ты обо мне думал!
       - А что я должен был думать, когда ты уехала с ним на катере, когда вернулась и с ненавистью смотрела на меня, как на досадную муху, когда пришла с ним пьяная неизвестно откуда, когда ночевала без меня!
       - Димочка, Димочка, ничего не было, ничего! Честное слово, ничего! - неловко изогнув шею, покрыла она поцелуями его лицо. - Клянусь тебе! Да, он приставал, даже лез целоваться, но бог меня удержал!
       - Ну вот, я как чувствовал... - спокойно сказал он.
       - На меня нашло какое-то помрачение, но, слава богу, я вовремя опомнилась! – торопилась она и вдруг осеклась: боже мой, ведь все, что она тут лепечет - ложь, ложь и еще раз ложь! Как это - сама ничего не поняла? Как это - ничего не было? Это что за помрачение такое? Какой такой бог ее удержал? Так уж и опомнилась? Полно, бэби! О женихе ты тогда думала меньше всего! Не думаешь о нем и сейчас, а думаешь лишь о нарушенном ходе брачных часов, которые необходимо подвести и запустить любым способом! На самом деле стоило американцу повести себя по-другому, и ничего того, что есть сейчас, не было бы - ни примирения, ни готового для тебя на всё жениха, ни его самоотверженных глаз, ни мягкого уютного тепла постели, ни твоего победного удовлетворения, ни тебя самой, а было бы упоительное помешательство и гипнотическое безволие, истерическое русское обожание и снисходительное заморское обхождение, парад извращений и беспрекословное послушание, пронырливая фальшивая флейта и ее трусливое бегство. Было бы злое отрезвление, рыдающее одиночество, сердечное пепелище и позор, позор, позор... Так что, my darling,  благодарить надо не бога, а оплошавшего американца!
       Правда была так жестока, так очевидна, что протестуя против нее, она судорожно прижала к груди его голову и вдруг с замиранием подумала, что есть только один способ загладить свою вину перед ним. Освободившись, она заставила его лечь на спину и напряженно шепнула:
       - Закрой глаза...
       Разведя по сторонам его руки, она легла на него и, вручив его губам многозначительный аванс, медленно заскользила по его телу вниз, отмечая путь мелкими летучими поцелуями. Но вместо того, чтобы попасть ТУДА кратчайшим путем, она в смятении принялась кружить по его груди, захватывая плечи и бока и не торопясь обнаружить вектор своих намерений. Все же ей пришлось это сделать и, покинув ребристую арматуру грудной клетки, она отпустила пересохшие губы на его замерший живот. Таким же замысловатым путем она спустилась до его впалой середины, но дальше спуститься не смогла. Протяжно поцеловав его в аккуратное ампутированное воспоминание о пуповине, она вернулась к его губам, после чего сползла с него и откинулась на спину.
       "Не могу!" - разочарованно призналась она себе, прислушиваясь к негаснущему отпечатку того горячего, нетерпеливого существа, что уже почти упиралось ей в подбородок. Да, что бы она ни думала, а виноватой щепетильностью любовь не заменить!      
       Он оказался решительнее и словно в упрек ей повторил ее путь в тех же траекториях, достигнув пушистой мишени и заставив ее изгибаться и царапать простыню вместо себя. Когда ее горячая испарина, скользнув нежным миражом сквозь щель окна, облагородила мир, она решила загладить свою вину по-другому и сказала:
       - Димочка, я бесконечно виновата перед тобой и готова выйти за тебя замуж хоть завтра, если ты, конечно, не передумал…
       К ее удивлению, он не проявил того восторга, на который она рассчитывала, а взяв ее руку в свою, ответил после некоторого молчания:
       - Ты ведь знаешь – это то, о чем я давно мечтаю… Но сейчас, мне кажется, будет лучше в первую очередь для тебя, если мы подождем еще… ну, скажем, полгода. Ты понимаешь, что я имею в виду?
       - Нет!
       - Завтра мы поженимся, а послезавтра ты встретишь похожего на НЕГО не только фигурой, но и лицом, и тогда последствия будут куда ужаснее, чем если бы ты была свободной… 
       Услышав его отказ, она, как ни странно, испытала облегчение. О том, что инфекция владимиромании не изведена до сих пор, ей только что поведал неудачный опыт самоуничижения.   
       - Значит, ты от меня отказываешься… - разыграла она обидчивое разочарование.
       - Наташенька, обещаю - если ты снова себя заколдуешь, я буду рядом с тобой до тех пор, пока ты не прогонишь меня окончательно!
       - Хорошо, пусть будет так! – с напускной неохотой согласилась она и первая его поцеловала. О том, что американец ее нашел и об операции по его нейтрализации она ему, разумеется, не сообщила.
       На самых задворках разговора, перед сном, он упомянул о поездке в Кузнецк, намекнув на свое безжизненное состояние и дважды похоронное настроение, чем добился нового приступа ее жалости и вины.
       И ни слова о том, что он ей изменил - вот уж тут он не виноват!

               
                38


       Ни одна женщина не способна чувствовать себя виноватой более двух дней, если любящий ее мужчина настаивает на том, что в случившихся с ними неприятностях виноват исключительно он. Именно так вел себя после их примирения восстановленный в правах жених, не в силах выносить ее до пугливости покорный, покаянный вид.
Материальную меру своей вины она ощутила наутро, когда шаря под одеялом по его телу, не обнаружила тех излишеств, в которых ее рука утопала полтора месяца назад. 
       - Ну-ка дай-ка я на тебя посмотрю… - с медицинским пристрастием потребовала она и откинула одеяло так неожиданно, что он едва успел прикрыть руками свои избранные места.
       "Глупый - до сих пор стесняется!" - мелькнуло умиление, но тут же испарилось при виде его обнищавшей плоти. Несколько секунд она разглядывала его непривычную поджарость и, словно не веря, даже провела ладонью по наметившимся ребрам, а затем, охнув, навалилась на него голой грудью и простонала, вглядываясь ему в глаза: 
       - Димочка, бедный, до чего же ты дошел! 
       - Давно хотел похудеть, хотя, возможно, немного перестарался! – весело отвечал он, отправляя выспавшиеся руки в путешествие по ее телу.
       - Бедный, связался со старой калошей с тараканами в голове! Ну, скажи, зачем я тебе такая заколдованная? - глядели на него с серым состраданием ее глаза.
       - Все настоящие королевы заколдованы... - перевернув ее на спину, глядел он на нее расплавленными нежностью зрачками. Впервые она разглядела в их черной глубине пульсирующий свет, питающий неугасимым восхищением дымчатую желтизну короны и сероватый аквамарин радужной периферии.
       - С твоими деньгами ты вполне мог найти себе свежую, молоденькую, без всяких историй и комплексов... - продолжала она истязать себя.
       - Молчи, глупая, молчи! – припал он к ее губам, не скрывая своего беззащитного обожания...
       За завтраком она сурово сказала:
       - Теперь я просто обязана уйти от этого мерзавца...
       - Вовсе нет! - ответил он, прекрасно понимая, что она ждет его разрешения продолжать работать у Феноменко. - Делай вид, что ничего не знаешь, а про себя посмеивайся, как он, такой умный, обманул сам себя…
       Благодарное облегчение проступило на ее лице, и она, не скрывая радости, воскликнула:
       - Спасибо, Димочка! Ты не представляешь, как для меня важно твое мнение!
       Она привезла его в Парк Победы. Там они перед тем как расстаться укрылись зонтом и, помечая памятные места трогательными разноцветными бантиками милых воспоминаний, прошли тем же путем, каким шли год назад. Они шли по парку, как по музею, где случайные когда-то подробности приобрели, благодаря знакомству с ними, нетленность шедевров и жили теперь собственной жизнью. Ах, как много неожиданного и разного случилось за это время, а между тем узел их судеб затягивается все туже!
       Он довел ее до подъезда, поцеловал и горячо пробормотал:
       - Я люблю тебя, Наташенька! Люблю еще сильнее, чем раньше…
       Да, конечно, она это знает: молчаливое откровение его худобы красноречивей его глуховатого, дрогнувшего голоса.
       - Спасибо тебе, Димочка! Я так рада, что мы снова вместе! Можно сказать, я сверхрада! Мне тебя ужасно не хватало, ужасно! Теперь я это вижу, знаю… - отвечала она.
       И все же странно, что не он, безумно влюбленный в нее мужчина, а она, чье вредное сердце медлит с взаимностью, спасла их отношения. "Ты хоть понимаешь, что мы не расстались лишь чудом?" - хотела упрекнуть она его благородное бездействие, но пощадила свет его глаз.
       Придя в бюро, она сразу же направилась к кабинету верховного правителя и без стука, с размахом туда вошла. Феноменко, откинувшись в кресле и скрестив на груди руки, снисходительно внимал блеющему вздору Лидии. Под их удивленными взглядами Наташа прошла к столу и уселась напротив фаворитки, поддельным влюбленным видом своим напоминавшей фальшивую купюру. 
       - Лидия Васильевна, мне нужно срочно переговорить с Алексеем Николаевичем, - сухо обратилась она к изумленной ее наглостью дублерше, которая тут же вскинула капризный взгляд на любовника, словно желая сказать: "Ну да, я знаю, что она твоя бывшая любовница, но минет-то тебе теперь делаю я!"
       - Лидия Васильевна, позвольте нам переговорить с Натальей Николаевной! Я вас позову! – услышала она вежливую просьбу своего содержателя и, обнаружив ужимки оскорбленной кокетки, выскочила из кабинета.
       - Слушаю тебя, - сложил на столе волосатые руки Феноменко.
       - Ты, оказывается, способен на подлость, - стараясь оставаться спокойной, сказала она.
       - Ты о чем?
       - О том, что ты наплел моему жениху!
       - Ну почему же! Все, что я ему сказал - чистейшая правда: я действительно готов развестись и жениться на тебе, - невозмутимо отвечал Феноменко.
       - Но я-то с тобой ни о чем не договаривалась! – прошипела она, перекосив лицо презрением.
       - Так давай договоримся! – улыбнулся Феноменко.
       - Ты подлец, - взяла она себя в руки.
       - Я знаю. Иначе бы я не имел всего этого, - обвел он рукой кабинет.
       - Но меня ты никогда не будешь иметь! – встала она, поворачиваясь, чтобы уйти.
       - Никогда не говори никогда! – с веселой угрозой произнес он ей в спину.
       - А то что, выгонишь? – обернулась она, адресовав ему презрительную улыбку.
       - Не дождешься!
       - К твоему сведению – благодаря твоей подлости я помирилась с женихом!
       - Ну вот видишь – и тут я тебе помог! – мерзко улыбнулся Феноменко.
       Она повернулась и пошла прочь.
       - Наташа! – неожиданно просительно окликнул он ее.
       Она остановилась и обернулась. Феноменко поднялся и направился к ней.
       - Послушай, он не тот мужчина, который тебе нужен, - начал он внушительно, словно открывал ей страшную тайну. - Ты посмотри на себя: ты холодная, бессердечная, деловая женщина с блестящим европейским будущим. Ты погубишь этого влюбленного чудака. Даже если ты выйдешь за него замуж, через год он тебе надоест! Тебе нужен другой - такой, как я, который защитит тебя от самой себя. Поверь, я знаю, что говорю! – встав напротив, приложил он к груди растопыренную ладонь.
       Она взглянула на черного короткопалого паука у него на сердце и не удержалась от запоздалого отвращения: "И этими ужасными руками он меня касался!!"
       - Может, я и деловая, но не холодная и не бессердечная – тут ты отстал от жизни, - преодолевая отвращение, сказала она. - А он... Он самый лучший мужчина на свете, и между вами есть существенная разница: его я люблю, а тебя нет! 
       И вернув ему мерзкую улыбку, вышла из кабинета – возлюбленная ученица прожженного негодяя...
       Вечером она рассказала жениху, что не стала прятаться за молчанием, а сразу же прошла к Феноменко, обозвала его подлецом и презрительно с ним обошлась. Она утверждала, что готова была к уходу, но этот мерзавец остановил ее и просил остаться. Теперь она не знает, как ей быть и ждет его, жениха, решения. При этом она не стала цитировать свою заключительную победоносную фразу, сказанную ею в тактических целях, но отозвавшуюся в ней неожиданно сладостным замиранием, словно первая примерка свадебного платья.
        - Конечно, оставайся! – сказал он. - Только будь осторожна: боюсь, он так просто не угомонится. Но я всегда готов поставить его на место...
        За этим последовали замечательные дни мятежного послевкусия, наполненные трогательной взаимной уступчивостью и предупредительностью. Годовщина их встречи, словно услужливый локомотив, вытягивала за собой из тоннеля прошлого пестрые веселенькие вагончики милых и трогательных пустяков. Вот уж год, как они первый раз пили кофе на углу Благодатной и Московского, а перед этим она опоздала на свидание.
       - Ты ужасно замерз, и у тебя были холодные руки!
       Он со своей стороны вспомнил, как сознался в картавости.
       - А мне твое произношение сразу понравилось! И еще мне сразу понравился твой голос – такой бархатный, волнующий! Да, да, волнующий! Теперь уже я могу это сказать… 
       - Сейчас ровно год, четыре часа и пять минут, как я первый раз сделал тебе предложение… - сказал он, взглянув на часы.
       - А я тогда подумала, что мужчина напротив меня не в своем уме...
       - И еще сегодня год, как ты дала мне номер твоего телефона…
       - И первый раз весь вечер думала о тебе…
       - А сегодня ровно год, как ты заставила меня бросить курить!
       - И узнала про твою француженку…
       Первое посещение ресторана, первый поход в театр, первая ревность - первый, первая, первое, первые - и ни слова о той огромной яме, в которую угодил на полном ходу их деликатный экипаж, едва не рассыпавшись при этом на части. Как будто на свежую рану спешили нанести толстый слой просроченной мази, продолжая веровать в ее былую целебную силу. Словно сладкой истеричной пастой торопились замазать трещину, отделившую медовую часть их обручальной дистанции от горечи отрезвления...