6. 1. Яйцо

Всегда, открывая холодильник, краем глаза следишь — на месте? Не мало?

А оно лежит себе в холодильнике, такое обычное: белое или цвета молочной карамели, а то и просто коричневое.

Часто это одинокое солнце-глазунья на сковородке.

Но скрыт в нём большой мир. Оно умеет быть разным: и нежнейшим пашотом, который тает во рту, и основой для воздушного бисквита. Или — безымянным связующим в любом фарше.

Масло и уксус перестают ссориться и превращаются в золотистый майонез. Лёгкость суфле, или хрустящее безе — не обходятся без него. 

Оно всюду найдёт себе работу. Сделает бульон прозрачным, поднимет пышное тесто бисквита.

Такой маленький подарок природы, а держит на себе полмира вкусностей.

Без него наша кухня была бы совсем другой.

   * * *

Порой кажется, что я не смогу распутать временной клубок того периода. Воспоминания спрессовались, стали смутной, серой массой. 
Но из этой массы выступают узелки. Я тяну за них, распутываю петлю за петлей, освобождаю…

  * * *

Комната на троих в частном доме. Панцирная кровать с пожухшим матрасом. Электроплитка с одной перегоревшей спиралью. Путь на работу пешком, утром — вниз, вечером — вверх. Слякотные зимние крымские улицы. Пустые карманы.

Чтобы не думать, что мне поесть в выходные, я нашел вторую работу. Богаче в миг я не стал. Но, к счастью, основные вопросы — чем заняться в свободное время и что поесть — были закрыты. Остался только один. Чем платить за квартиру?

Я отчетливо помню ч;дные пирожные в кафе-баре «Пиранья», куда я устроился на работу поваром. Помню и самих пираний — они плавали в огромном аквариуме, который был одновременно и барной стойкой. По четвергам приходил дядечка — чистил этот аквариум, а рыб кормил мясом.

Работала там женщина-кондитер. Профессионал.
Она готовила эти пирожные-буше. Называла их ласково — «буш;тки».
Был у неё сын, Максим, на пару лет младше меня. Мать рассказывала, что он работает в супермаркете, только что открывшемся в центре города. Это был первый магазин самообслуживания — не только в городе, но, кажется, и во всем Крыму.
 В магазине Максим стоял в отделе гастрономии: нарезал на слайсере колбасы и сыры.

 Со своей первой работы, бандитского ресторана, я «благополучно» сбежал в скором времени после одного случая. На кухню ко мне зашли двое «братков» в спортивных костюмах.
— Ты повар? — спрашивают.
— Повар, — отвечаю. Я стою в белой поварской рубашке, надетой через голову, без пуговиц, в белых, чуть грязноватых на бедрах, штанах и в дурацком белом колпачке-таблетке.
— А чё нам пожрать не дают, повар?! — угрожающе спросил один, подойдя ко мне вплотную. Он подхватил указательным пальцем тонкую золотую цепочку — подарок крёстной — висящую на моей, такой же тонкой, шее. Он тянул её нагло и уверенно, проверяя, что из них быстрей порвется. 
— Да оставь его, пойдём главного искать, — окликнул его второй.

Глаза «спортсмена» по-прежнему буравили меня, палец так же натягивал цепочку. Но, через секунду, хмыкнув он отпустил её. Они вышли с кухни и, о чём-то громко разговаривая и кого-то проклиная, пошли по коридору искать «главного».

Тогда у меня остался только бар «Пиранья» и свободное время, которое я отдал этой работе, не жалея. Это был товар бесценный, он ничего не стоил.

Именно тогда я пал на самое дно. Хозяева «Пираньи» придумали схему: меня, как вещь, вывозили из кафе на произвольную точку в городе, какую-нибудь более-менее оживленную улицу.  Выгружали из «пирожка» марки ИЖ — небольшой столик и коробки с товаром. 

Я торговал яйцами. С земли. В холод, ветер, дождь. Забирали меня поздно вечером. Выручка была копеечная, а ощущение — невыносимое. Я чувствовал себя ужасно несчастным, униженным, лишним. До сих пор вид людей, торгующих яйцами, отзывается во мне старой болью.

Вскоре из того дома, где я снимал угол, меня выперли. Платить было нечем — и я остался на улице.

Я рассказал об этом женщине-кондитеру. Она, сжалившись, пустила меня к себе.

— Могу постелить тебе на полу, — сказала она.
Её дом дал мне временный ночлег.

Я провел у них две или три ночи.

В её доме я впервые увидел  настоящий поварской китель. Китель Максима.

Я никогда не видел такой красоты. Белоснежный, накрахмаленный, важный. С двумя рядами белых выпуклых пуговиц-шариков. От него чувствовалась сила. Для меня этот китель был символом другой жизни…

Но чудеса не длятся вечно. На третий день хозяйка твердо сказала:
— Даю тебе еще один день. И потом надо будет уйти.

Я не обиделся. Я её понимал. У нее был сын, своя жизнь, свои заботы. Милосердие имеет свой срок годности, особенно когда у тебя самой мало ресурсов для этого.

Я собрал свои вещи. Но из того дома я унес ещё кое-что. Образ, который определил мое будущее.

 Временной клубок того периода так и остался нераспутанным, но нить, ведущая от унижения к профессии, протянулась именно там.

 И начало было положено в том доме, где мне дали один лишний день.