Слово сестры - прощание и горький шоколад Тулузы

Она умерла в 14:15 - так, во всяком случае, написано в свидетельстве о смерти, копию которого я храню.

В начале мая 2012 года у меня заболела мама, и я срочно полетела в Москву. Из Тулузы уже приходили плохие новости: Дамиан писал, что врачи дают не очень хороший прогноз. В Москве мама Наташи сходила с ума от неизвестности и бессилия (пожилая женщина с тяжелым алкоголизмом в анамнезе — это непросто). По приезде в Москву я прямо из аэропорта поехала к моей маме в больницу на Павелецкой. А уже вечером отправилась к Майе Михайловне, маме Наташи, в квартиру на Октябрьском Поле, такую знакомую с детства, куда отец привозил меня к себе и ставил пластинку с песней «Люблю я макароны».

Почему-то эту песню он очень любил, а я совсем не любила и очень на него за это сердилась. Удивительно, как эти мелкие подробности об отце сближали нас с Наташей — отец ведь использовал те же словечки, те же приемы игры с маленьким ребенком со мной и с нею. На эти детали мы натыкались случайно, это были наши маленькие открытия — его любимые песенки, наши походы в Парк Горького и в лес за грибами... Особенно мне нравилось ходить с ним на выставку строительного оборудования. Я прыгала между экспонатами, и отец говорил:
— А ну-ка посмотри, что тут написано?

Я читала по слогам — «Серегин Ю. Б.», и начинала весело визжать и кружиться от восторга — это ведь мой папа, это он придумал эту машину! Когда я рассказала это Наташе, она была поражена — все в точности было и у нее с папой. Точно так же он ловил ее на бегу и говорил: «А ну-ка посмотри, что тут написано?» И она очень удивилась, когда прочла мои инициалы Н. Ю.

— Ой, Нинуша, и ты тоже Н. Ю.?!


Нинуша! — так меня в детстве называли в семье Серегиных, и я уже успела забыть это свое детское имя. Вот такой роскошный подарок судьбы я получила в своей жизни — Наташа была чудо, самый интересный человек из тех, кого я когда-либо встречала.


Майя Михайловна обняла меня, она была почти трезва, затем взяла мое лицо в свои руки и сказала: «Я так хотела вытащить из тебя Юру»… Это было поразительно. Всю свою жизнь я жутко стеснялась своего сходства с отцом. Из-за мамы: в моем с ним сходстве она видела некое предательство с моей стороны — я как бы выбрала его сторону. И хотя мама продолжала любить отца всю жизнь и никогда больше не вышла замуж, она снова и снова огорчалась, когда во мне проявлялись новые черточки сходства с отцом:
— Ты вылитый Серегин.

Продолжением ее мысли было: ты так же не любишь меня, как он. Но это неправда. Я очень любила маму, и в их споре с отцом я безоговорочно приняла ее сторону. Поэтому мне было так странно вдруг услышать, что мое сходство с отцом — это великое чудо и чуть ли не свидетельство необыкновенной красоты и ума. Так считала Наташа. Когда мы первый раз встретились, она грустно сказала:

— Я всегда считала, что я похожа на папу, но, увидев тебя, я поняла, как сильно я заблуждалась.Мне было даже неловко: я как бы обогнала ее на повороте нашей судьбы и завладела этим даром — внешним сходством с папой и с Серегиными. Я была они.

Также считала и Майя Михайловна. Она так нежно рассматривала меня, что я была смущена. Мы посидели, я рассказала ей о Наташе, показала ее последние фотографии. Наташа, конечно, очень похудела и изменилась. Майя Михайловна горько заметила, что глаза у Наташи «совсем другие». Я пыталась ее успокоить набором банальностей, за которые мне сейчас стыдно — на самом деле дела были очень плохи.

Кроме того, очень важно понимать — Наташа и Майя Михайловна любили друг друга, как умели. Но это абсолютно очевидно для меня. Когда Наташи не стало, Майя Михайловна сказала мне:
— Забирай мою квартиру, я ведь без Наташи все равно жить не буду.

Очень скоро с ней случился инсульт, и ее не стало через несколько дней. После я получила сообщение от ее соседки: она слышала, как Майя Михайловна рыдала на балконе. Мать и дочь, они были связаны неразрывно, они были так похожи внешне. Для меня Майя Михайловна — это неотъемлемая часть Наташи. Удивительно, я совсем не могла плакать, когда умерла Наташа, но когда узнала о смерти Майи Михайловны, у меня началась настоящая истерика. Вот это и был конец, настоящий конец — именно тогда, когда ушла та, что была живым продолжением Наташи.

Но это было уже после. А тогда, 17 мая, когда я вернулась из Москвы в Иерусалим, я получила СМС от Наташи:
«Нинуша — это конец. Меня везут в больницу. Я отсюда не выйду».

Потом Вероника (одна из Наташиных близких подруг) рассказала мне, что они собирались вечером на концерт, Наташа стала надевать платье и не смогла застегнуть молнию на талии — это притом что она похудела и вся одежда на ней болталась. Это начинался асцит.

Через совсем короткое время ей стало очень плохо — начались сильные боли, и стало трудно дышать. Вызвали скорую и отвезли ее в Клодиус Рего, откуда перевели уже в паллиативное отделение этого госпиталя. «Это конец. Я никогда уже отсюда не выйду». От полного бессилия я опять пыталась хоть как-то ее успокоить набором пустых, лживых обещаний: «Все будет хорошо, ты поправишься, мы вместе поедем в Рим». И я даже как-то ее успокоила — ее жажда жизни была непобедима.

А 20 мая я вылетала в Рим (это была туристическая поездка от моей работы). Перед моей поездкой 18 и 19 мая были относительно спокойными. Я звонила в больницу, в палате был стационарный телефон, и мы разговаривали. Последний раз это было 19-го днем (в ночь на 20-е у меня был самолет). Наташа сказала, что Рим всего в пяти минутах от Тулузы и что я обязательно должна к ней приехать. Она была даже веселой, почти прежней. Мы договорились, что на следующий год я приеду к ней на защиту диссертации (по французской традиции на защите присутствует публика и обязательно члены семьи, которую должны были представлять я и мои дети — Наташина семья). Мы решили, что обязательно потом вместе отправимся в Италию …

Когда я прилетела в Рим, мы еще переписывались СМС. Наташа писала мне, что друзья принесли ей фрукты и очень спелые груши, что они такие красивые и ей так хочется съесть хоть один кусочек, но она не может есть и ей тяжело дышать. К вечеру 21 мая Наташа перестала отвечать. 23 мая был мой последний день в Риме, в 11 утра я получила СМС от Дамиана (верного друга и мужа ее лучшей подруги Рим).

Дело в том, что Дамиан и Рим в это время находились в Тунисе, у родителей Рим, где у них была запланирована свадебная церемония, на которую должна была вылететь и сама Наташа, но… так и не вылетела. 22 мая они получили СМС от Вероники, что Наташе стало совсем плохо. В тот же день они прервали свое свадебное турне и вылетели в Тулузу.

Усилиями моих коллег мне был куплен билет (я была в полной прострации, совершенно беспомощна); я вылетала из аэропорта Фьюмичино примерно в 14:00, а в четыре я вышла в зал прибытия в Тулузе, но меня никто не встречал. Покрутившись в опустевшем терминале, я вышла на улицу и поймала такси, показала водителю бумажку с названием больницы Клодиус Рего, он кивнул. Доехали мы очень быстро, аэропорт Тулузы находится почти в городе.

Расплатившись с таксистом, я закатила свой чемодан в фойе больницы и пошла к стойке справочной службы. «Наталия Короткова», — по слогам обратилась я к секретарю. Она сочувственно взглянула на меня и сказала, куда идти — второй этаж паллиативного отделения. Можно подняться на лифте. У лифта я столкнулась с высоким пожилым французом в вытянутом свитере, похожим на стареющего хиппи — отцом Роже, это был Наташин французский духовник.

Я вошла в довольно просторную больничную палату с огромным окном. Посреди нее стояла кровать, на которой лежала Наташа, удивленно раскрыв глаза и приоткрыв рот. Я направилась к ней, но окружающие приложили палец к губам и сказали: «Шшш» — я нарушала тишину. В какой-то момент я все поняла. Я не знала, что делать, представилась — сказала, что я сестра. Все сразу окружили меня и стали выражать соболезнования. Подошел Дамиан, представился и позвал врача-интерна, которая лечила Наташу. Мы прошли в отдельную комнату втроем, где врач стала объяснять мне, как «ближайшему родственнику», причину смерти. Затем мы вернулись в палату попрощаться. Дамиан подошел и поцеловал Наташу, погладил по волосам. Я тоже подошла. Прикоснулась губами к неожиданно ледяной коже ее лба — так это было внезапно и страшно, дотронулась рукой до волос и ощутила их какую-то неестественную, синтетическую сухость. Это уже была не Наташа.

В палату вошла очень ухоженная женщина. Увидев всех нас, она сказала, что пришла к Наташе. Кто-то, то ли отец Роже, то ли Дамиан, сказал и ей, что Наташа умерла. Она, закрыв лицо руками, заплакала, потом представилась Лурдес и сказала, что работает управляющей в общежитии Наташи. Дамиан подошел к ней, и они о чем-то поговорили. Разделившись, мы вышли из больницы и поехали в общежитие. Я так и не простилась по-человечески с Наташей и теперь очень об этом жалею.

Мы подъехали к зданию общежития, Лурдес открыла дверь своим ключом, и мы вошли в комнату Наташи. Сердце мое сжалось — это было малюсенькое помещение, большую часть которого занимала кровать. В изголовье кровати у стены стояли образки, лежали листочки с молитвами и было несколько обгоревших свечей. Вся горечь этого страдания и отчаяния открылась в этих мелочах.

Большую часть прихожей занимали коробки с Вемурафенибом (знаменитыми новыми таблетками от рака кожи, о которых Наташа так много писала) — это были большие белые банки с широкими крышками. Нераспечатанные упаковки были сложены у стены, одна на другой в несколько рядов. Вемурафениб нужно было принимать через каждые два часа, даже ночью. Наташа ставила будильник, чтобы принять очередную дозу, поэтому запас, очевидно, должен был быть огромным — медикаменты заполняли все небольшое пространство у входа. Позже, через несколько дней, Дамиан приехал и забрал все коробки, чтобы передать их в один из благотворительных фондов.

Над кроватью возвышалась железная стойка на колесиках с привинченным столиком и свисающей железной рукояткой, чтобы приподниматься. Приспособление для тяжелобольных — как это не вязалось с такой живой и полной энергии Наташей. На противоположной стороне, на расстоянии метра от кровати, стоял небольшой секретер с письменным столом, который можно было складывать и убирать, освобождая несколько лишних сантиметров в комнате. Меблировку дополняли две книжные полки, между которыми были зажаты крохотный кухонный столик, плита, раковина и мини-холодильник.

В ванной все было заставлено любимыми Наташиными бутылочками с кремами, лосьонами, помадами, духами, щеточками, пилочками, лаками для ногтей. У Наташи была настоящая страсть к идеальному маникюру. Ее руки и ногти можно было бы снимать для рекламы, и косметические принадлежности в ее ванной комнате свидетельствовали о том, каких это стоило усилий.

Я помню, как при нашей первой встрече меня поразило совершенно идеальное состояние лака на ее ногтях. Теперь множество этих маленьких, красивых, душистых баночек сиротливо стояло на полках. Сердце мое еще раз сжалось — это открывало такую трогательную жажду жизни. Я представила, как еще вчера Наташа снимала крышечки с этих пузырьков и флаконов, собираясь на вечеринку или на концерт, в хор или на свидание. Теперь вся эта гламурная команда осиротела. Хотя мне показалось, что в слабом запахе ее косметики я ощущаю ее прощальное дыхание — последнее напоминание, какая прекрасная жизнь так внезапно закончилась, и все заполнила огромная пустота.

В комнате было страшно тесно, а нас было много. Дамиан и Фатма достали Наташин лэптоп и занялись установкой скайпа, чтобы я могла позвонить в Москву и в Иерусалим. У них долго ничего не получалось (в тот день вообще время как будто остановилось, любое самое простое действие растягивалось на часы мучительных попыток соединить, подключить, внести код). Первый звонок был Майе Михайловне. Она уже все знала, и мы начали успокаивать друг друга.

Следующий звонок был домой в Израиль, и мы быстро поговорили с мужем. К тому времени Дамиан и Фатма уже нашли среди бумаг Наташи то необходимое, что нужно было предъявить в банке и страховой компании, и засобирались уходить. Мне предложили расположиться на Наташиной кровати. Но я просто не могла там оставаться — не могу объяснить этого чувства, но это было сильнее меня, лучше на улице. Я увидела спину уходившей Лурдес и окликнула ее:
— Лурдес, можно я переночую у тебя?

До сих пор не понимаю, как я отважилась на такую просьбу к совершенно незнакомому человеку. Мы спустились на первый этаж и перешли в другое здание, там на первом этаже у Лурдес была служебная квартира. Мы вошли, она повернулась ко мне со словами:
— Проходи, наша дочь сегодня уехала, ты ляжешь у нее в комнате. Переоденься, и мы поужинаем.

Мы устроились на кухне, она приготовила лимонад и налила мне в большой красивый бокал. Впервые за этот бесконечно долгий день наступила тишина и время вернулось в привычный режим.

И тут Лурдес сделала вторую вещь, за которую я буду ей благодарна до конца своей жизни. Она стала говорить со мной о Наташе. Лурдес познакомилась с Наташей совсем недавно, незадолго до того, как университет предоставил Наташе новое общежитие. Лурдес предупредили, что в общежитие переезжает студентка, которая тяжело больна, и вдруг она увидела жизнерадостную и очень общительную молодую женщину — всегда накрашенную, ухоженную, модно одетую. Это ее удивило.

Они сразу и очень легко подружились — Наташа ведь была «гением общения», с ней всегда было интересно. Когда Наташу увезли в больницу, Лурдес стала навещать ее каждый день и позаботилась о том, чтобы к Наташе пришел священник. Он приходил не один раз, пытаясь подготовить ее к надвигавшемуся уходу.

— Наташа не была готова к этому, она совсем не принимала смерть. До последнего мгновения. Она так отчаянно хотела жить, что не соглашалась с отцом Роже и отказывалась принять то, что ее ждет, — рассказала Лурдес.

— Придумайте что-нибудь, сделайте что-нибудь! Придумайте что-нибудь, я не хочу умирать, сделайте что-нибудь! — это были последние слова Наташи. В этом была вся она — она верила в медицину, в прогресс, верила, что смерть — это просто техническая проблема, ее можно избежать, поняв, как решить эту задачу. Кстати, она ни на секунду не выпускала из рук свой мобильный телефон — она до самого конца не сдавалась, стремилась держать все под своим контролем. Это мне уже рассказала Вероника.

Друзья долго не могли забрать у нее из рук мобильный, чтобы посмотреть контакты и оповестить близких о её ухудшившемся состоянии. Только когда Наташа уснула на короткое время под воздействием лекарства, Веронике удалось завладеть телефоном и переписать номера. Но что еще более удивительно — буквально за несколько минут до смерти Наташи к ней смогла дозвониться Майя Михайловна. В последние мгновения жизни они все-таки были вместе. Наташа очень разволновалась, услышав голос мамы в телефоне, стала плакать и говорить, что она не может дышать. Это были уже самые последние слова Наташи.

На следующий день мы должны были ехать в похоронное агентство и заняться репатриацией тела в Москву. Я должна была подписать какие-то бумаги, Дамиан даже пригласил переводчика — пожилую француженку, которая хорошо говорила по-русски. В принципе, перевод был совершенно излишним, я им и так абсолютно доверяла, но это было так мило с его стороны. Похоронным бюро владел господин Нежиб М’Хамди — высокий, представительный араб родом из Туниса, одетый в элегантный костюм. Мы долго сидели у него в кабинете — Дамиан все время звонил, так как нужно было уладить массу вещей.

Во второй половине дня мы съездили в страховое агентство. Основной проблемой было освободить деньги по страхованию жизни Наташи. Удивительно, но ее страховка не включала эту пресловутую графу «репатриация тела». Этот вариант возвращения на родину Наташа никогда серьезно не рассматривала. Я даже помню один из ее постов в ЖЖ, как она поругалась со своим банком из-за того, что они пытались ей всучить этот совершенно в ее молодой жизни ненужный пункт «репатриация тела». А теперь мы сидели и ломали голову, где найти деньги, чтобы оплатить перелет ее тела из Тулузы в Москву.

Как же я об этом жалею — не надо было делать никакой «репатриации», нужно было бы похоронить Наташу в Тулузе, по крайней мере там было бы кому ухаживать за ее могилкой. Сердце мое обливается кровью, когда вспоминаю, как все заросло на ее могиле на Домодедовском кладбище — никто туда не приходит, она лежит там совсем одна. Но не мы решали этот вопрос, на отправке Наташи в Россию настаивала Майя Михайловна. Величайшая это была ошибка, и вся эта процедура была просто нелепым издевательством над ее измученным телом.

Дело в том, что подруги Рим и Вероника решили выбрать самое красивое Наташино платье, туфли и нижнее белье, а Рим захотела накрасить ногти Наташи ее любимым лаком цвета розы — как она любила при жизни. Они отвезли все это в морг больницы, чтобы Наташа была красивой, отправляясь в свой последний путь. В результате бесконечной волокиты и несогласованностей тело Наташи прибыло в Москву в очень плохом состоянии, и ничего из того, что передали подруги, на ней не было — даже нательный золотой крестик исчез. Поэтому перед самыми похоронами в Домодедово пришлось срочно покупать Наташе какую-то сермяжную кладбищенскую одежду — халат, платок, хлопчатобумажные чулки в резинку. Это было так нелепо и ужасно — видеть Наташино маленькое лицо, закутанное до бровей в какой-то холщовый платок, и при этом с пурпурным лаком на ногтях (частичкой Франции) на смиренно сложенных руках.

Но мы ничего этого даже и не предполагали. Лурдес предоставила мне одну из пустующих комнат в общежитии этажом выше Наташиной комнаты. Это было грубейшим нарушением ее полномочий, и я должна была тщательно следить, чтобы меня не увидели студенты — иначе у Лурдес могли быть неприятности. Дамиан сказал, что планируется служба в церкви и церемония прощания в университете, и я отложила свой отъезд еще на два дня. Но потом все отменилось — все вообще менялось тогда в день по нескольку раз. Кроме того, нужно было понять, что делать с вещами. Мне звонила Майя Михайловна, плакала, умоляла привезти ей «все до последней нитки, до последней бумажки» — но как это осуществить?

На следующий день я вошла в Наташину комнату и начала разбирать то, что было Наташиной жизнью. Было острое чувство неловкости, так как тебе открываются подробности, которые не предназначены для чужих глаз. Я не знала, с чего начать. Единственное, повинуясь своей логике, я отобрала самые интимные вещи, сохранившие еще Наташино тепло и даже запах — дневник, написанный от руки (чем вызвала страшный гнев Дамиана — как можно передавать дневник! Это же не предназначено ни для чьих глаз! — и как же он прав), ее ночную рубашку, нехитрые драгоценности и историю ее болезни. Сложила их в коробки, и мы с Лурдес выслали две посылки в Москву на имя Майи Михайловны.

Косметику из ванной комнаты предстояло выбросить, с этим нельзя было ничего сделать. Единственное, там оставались два флакона духов — «Нина Риччи» в большой белой коробке, упакованной в целлофан. Совершенно новые духи. У меня зародилось подозрение, что Наташа купила их мне в подарок «впрок», как она любила делать, чтобы вручить когда-нибудь при встрече. Во всяком случае, именно флакон «Нина Риччи» она подарила мне в нашу первую встречу (ведь я Нина). Я долго смотрела на эту глянцевую белую коробку и уговорила Веронику принять этот сувенир на память от Наташи. Она долго отказывалась, но потом взяла.

Вероника была настоящим кудрявым ангелом. В один из дней перед моим отъездом она зашла, и мы с ней просидели вместе часа три — она понимала, что мне одиноко и горько, и пришла просто побыть. Мы много говорили о Наташе. Вероника была тишайшим и преданнейшим человечком: юная, худенькая девушка с огромными серьезными глазами. Но в своих оценках она была непреклонна: по ее мнению, Никита и Майя Михайловна были однозначным злом в жизни Наташи, она не готова была даже говорить о них. Вероника была неотступно у кровати Наташи до самого конца. У нее на руках Наташа ушла. Она имела право быть бескомпромиссной. Интересно, что у нее была очень красивая кожаная сумка светло-кремового цвета, на которую я невольно обратила внимание, похвалила ее вкус, и она с улыбкой сказала, что сумку выбирала Наташа:— Мне нужна была новая сумка, я никак не могла решить, и Наташа сказала: «Купи вот эту, она тебе подходит».

Вторые духи были уже открыты — небольшой флакон из темно-синего стекла в форме звезды, «Горький шоколад» Тьерри Мюглера. Наташа их очень любила, я помню, она даже посвятила им отдельный пост в ЖЖ: «Горький шоколад — это мое все». Я сняла колпачок и вдохнула терпкий, горько-сладкий аромат. Этот запах больше чем напоминание, это какая-то квинтэссенция Франции, Парижа, жизни, ощущения себя женщиной — всего, что она так любила. Эти духи я забрала с собой, и этот флакон стал моим любимым сувениром: он ездил со мной и в Париж (Наташино «Обними меня, Париж!» — я его обняла за нее), и в Вену, и в Рим, и в Мадрид (мы с ней были даже на корриде), и в Барселону.

С этим флаконом связан один трогательный случай: одно время я посещала группу английского языка в Американском культурном центре в Иерусалиме, и преподаватель попросил каждого из нас принести на одно из занятий любимый сувенир. И вот на занятии перед всей группой я вынула из сумки флакон духов Тьерри Мюглера и рассказала историю любви и смерти моей сестры. Присутствующие выслушали эту историю, затаив дыхание, а когда я закончила, наш преподаватель попросил флакон, чтобы вдохнуть аромат. Флакон стал переходить из рук в руки.

Было так трогательно видеть, как солидные взрослые люди осторожно подносят к носу духи, очень серьезно вдыхают аромат и передают дальше по кругу. В результате флакон вернулся ко мне. Наш преподаватель, американский еврей из кибуца «Гезер», тихо сказал, что это — удивительная история, и объявил перерыв. Мы все — русские, арабы, американцы, французы — вышли в фойе, наливали кофе в бумажные стаканчики и говорили о Наташе. Слышала ли ты нас, милая моя Наташа? Иногда я смотрю, как люди вечером идут по улице, разговаривают, и думаю: это такое счастье — просто быть. И эту малость не дано больше ощутить Наташе.

Мы с Вероникой разобрали и разложили вещи. Книги передали Лурдес для студенческой библиотеки, а Наташины цветы в горшках она поставила в фойе общежития. Часть вещей мы сложили в чемодан, который должен был быть переправлен в Москву через знакомых и передан Майе Михайловне. Но в результате этого не случилось, потому что Майи Михайловны совсем скоро тоже не стало.

Были еще два одиноких дня, когда я бродила по Тулузе. Это были выходные, город был довольно пустой. На пешеходной улице у входа в один из магазинов я увидела молодого врача-интерна. Мы улыбнулись друг другу, и я пошла бродить дальше, а обернувшись, увидела, что она смотрит мне вслед. Город был опустевший и осиротевший без Наташи. Для меня Тулуза — это тоже ее часть, ее суть, ее воздух. В Израиль я улетела в воскресенье утром.

Да, и еще. Уже из Израиля я позвонила Никите — ее Никите. Что хотите говорите, но он ее любил и то, что было между ними — это была любовь. Мы с ним больше часа разговаривали, и это был первый родной человек, который понимал меня, и я ощущала, как ему больно. Для меня он часть Наташи, и посему он мне тоже дорог и близок, и Бог ему судия. Он заплатил сполна за все свои грехи и ошибки. Майя Михайловна сказала про него с какой-то необыкновенной женской мудростью:— Ну не любил — ну разве он в этом виноват?

Любил.

С тех пор начало мая — это мой «платок Фриды»: я не успела, не застала, не была рядом, не простилась. Но каждый раз я с волнением жду мая, чтобы вновь вернуться в те дни и ощутить присутствие Наташи.