4. Комната отдыха поваров

 Такой таблички на дверях я  больше нигде не встречал. Ни в кафе, ни в ресторанах, ни в столовых. А жаль. Просто жизненно необходимо бывает — на пять минут прилечь, перевести дух…

Эту табличку я увидел на кухне гарнизонной столовой, куда меня, восемнадцатилетнего солдата срочной службы, отправили работать.

 В гражданском кафе для поваров их "комната отдыха" — это или табуретка у разделочного стола, или заднее крыльцо с ведром для окурков. Отдохнуть там? Не смешите меня. А в армии, даже если вас всего трое на всю столовую, государство говорит: "У вас должен быть угол, где вы — люди, а не винтики кухонного конвейера".

И вот представь: ты салага, подъём в пять утра, стоишь у котлов с этими огромными плитами, грохот посуды, жар, пар. И где-то, за этой дверью с табличкой, есть твоя комната. Там стоит старый диван, стол, усыпанный крошками и чьи-то фотографии, приклеенные к стенке. Пять минут, когда можно прикрыть глаза, вытянуть ноги и вспомнить, что ты не просто "рядовой Пупкин".  Ты человек, которому хочется спать и который устал.

В этом чувствуется какой-то сюр. Жёсткая система армейской столовой вдруг оказывается человечнее тех мест, где этот человек сам себе хозяин.

В армии, где всё по уставу и "шаг влево — побег", для солдата нашли этот угол. А в "свободной" гражданской жизни, где повар может уволиться в любой момент, для него часто не находится даже такой, маленькой, комнаты.

 И табличка эта, получается, не про поваров даже, а про то, что где-то там, в системе, кто-то когда-то подумал: усталому человеку нужно место. Пусть всего на пять минут.

 * * *

Мои новые белоснежные кроссовки сияли на перроне так, что на них больно было смотреть. Солнце Крыма, запах моря и столовой — всё это осталось позади. Наша практика закончилась и мы, студенты-практиканты, возвращались в родной техникум. Впереди — двадцать четыре часа в плацкартном вагоне и учеба, в кармане — ноль рублей, на ногах — сто рублей счастья, купленные на все заработанные деньги. Я чувствовал себя миллионером.

 * * *

 А через три месяца я снова оказался на том же, крымском, вокзале. Но уже без своей львиной шевелюры и в чужих тапках.

Как так вышло, что я приехал сюда на третьей, багажной полке? До сих пор загадка. Но тогда почему-то и в мыслях не было — ни возмущаться, ни требовать объяснений.

Нас, призывников, особо никто ни о чем не спрашивал. Посадили в мрачный, прокуренный вагон, высадили в городе назначения. Кроссовки мои были попросту украдены кем-то ночью.

На первом же построении ко мне подошел невысокий, щуплый прапорщик с рыжими усиками.

— Повар? — спросил он, глядя мне в глаза.
— Технолог общественного питания! — отвечаю.
— Ну, будешь поваром, — снисходительно улыбнулся он.
— Я Родину приехал защищать! — брякнул я, не подумав.

Удар в грудину был одним из самых веских аргументов того времени. На завтра я уже заступил на смену в столовой нашего гарнизона.

Работа в армейской столовой — это про выживание. Баланс между уставом и инстинктом самосохранения. Прапорщик, который меня «уговорил» на работу, был начальником кухни. Звали его — Таракан. Но он появлялся не часто,  только иногда заходил, командовал. Пальцем показывал, усишками шевелил. А резать, готовить, а тем более — мыть котлы — это всё сам. Было еще трое поваров из солдат, постарше меня. Они могли подсказать, но не считали нужным. Дедовщина стояла жуткая. Они сидели в хлеборезке, этом храме всех «дед;в», — курили да  мечтали о дембеле, пока я запаривался у плиты. А выделенные наряды — человек пять-шесть несчастных — чистили овощи и мыли посуду. Остальное всё на мне.

Как-то утром, валясь с ног от усталости, я готовил завтрак. На кухне никого не было, гарнизон ещё спал. Сварил макароны в огромном двухсотлитровом котле. Раскидал тушёное мясо по котелкам — один на стол. Пересчитал в хлеборезке мокрые кружочки масла, нарезал несколько лотков хлеба. Время до подъёма ещё оставалось — целых пол-часа. Надо поспать, иначе умру.

Я лёг спиной на деревянную лавку в цеху, где обычно солдаты из наряда по кухне чистили картошку, и тут же уснул. Через пять минут проснулся. Сел. Меня разбудило совершенно чёткое желание — курить. Хотя до этого момента курить я даже не пробовал никогда.

Гонимый этим желанием я вышел во двор, глазами выискивая хотя бы-какой окурок и составляя план, как этот чужой окурок сделать своим (надо его над огнем аккуратно подержать, я видел!)…
Летнее солнце уже вставало над тополями, росшими по периметру забора нашего гарнизона. Вот это удача! — в траве, у дорожки, лежала целая, сломанная возле фильтра, сигарета! 

Я вернулся на кухню со своей добычей. Отломил тело сигареты от фильтра, вытряхнул с одного края немного табачных крошек, вставил в бумажную трубочку уцелевший фильтр. Получилось неплохо! Осталось только поджечь. Скатал маленький бумажный шарик, положил на раскалённую конфорку электроплиты. Бумага задымилась, превращаясь в чёрный уголек, я подул на него и он вспыхнул красным. Есть! Подхватив его кончиком сигареты, затянулся… Сперва — аккуратно: боялся головокружения, тошноты и… что там ещё описывают? Ничего не произошло. Выкурил её до самого фильтра.

Дни тянулись — похожие друг на друга, как новобранцы на первом построении. Казалось, что конца им не будет. В сознании не было места счастливому «завтра». Было только бесконечное, вязкое «сегодня». 

  Я научился точить нож об угол стены, выложенный кафельной плиткой. Научился нарезать лук — тонко и быстро. Цена этой науки — всего несколько белесых шрамов на костяшках пальцев, которые напоминают мне о том времени. Мне пришлось готовить так, чтобы не оказаться на раздаче под «огнём» своей же стряпни, запущенной из тарелок солдат, «недовольных качеством приготовленной пищи» — это перевод со свободного русского.

И, даже когда мой призыв начал редеть — настал долгожданный «дембель», — радости не было.

 Но когда садился в поезд в своей парадной дембельской форме, я твердо знал: уезжаю  не надолго. Этот полуостров ждёт меня. Я сам его выбрал для своей жизни.

 … За два года службы я ни разу не побывал за дверью с красной стеклянной табличкой: «Комната отдыха поваров».