4. 1. Халва

Сладкий вкус армии — это халва. Как он появился? Просто.

В тот вечер деды заказали ужин: жареную картошку и мясо. Я всё приготовил. Тарелок было много, их надо было унести разом. Соорудил из алюминиевых мисок целую пирамиду. В нижней миске лежало мясо, прикрытое перевёрнутой второй миской. На неё я водрузил миску с картошкой, снова накрыл. Сверху — солёные огурцы в ещё одной посудине, и вся эта конструкция была прикрыта последней, верхней миской. Верх её увенчала буханка хлеба. 

Ночь, отбой. Моя рота на третьем этаже. Я крался, стараясь не попадать в лучи фонарей, к крыльцу.

И тут я увидел вдалеке фигуру. Капитан, дежурный по части, совершал обход. Я притаился за углом, пережидая. Простоял минуту, другую, пугаясь своего собственного дыхания. Осторожно выглянул — никого. Я рванул к крыльцу и уже  был в фойе, когда за спиной услышал:
— Солдат, ста-а-а-ять! Раз-два!

Капитан тоже заметил меня и, как оказалось, спрятался в вестибюле за дверью, ожидая наивного лазутчика.
— Куда несёшь?
— Это…  себе, товарищ капитан… Поужинать, — я лепетал что-то, покрывая «заказчиков».

Мы поднялись в расположение. Дежурный торчал «на тумбочке», дверь в казарменное помещение была прикрыта.
— Дежурный-по-роте-на-выход! — с энтузиазмом протараторил он.
— Отставить дежурного. А ты, — обернулся он ко мне, — давай, неси.  — тихо, но жёстко приказал капитан. 
— Куда ты там шёл?

Я прошёл в тёмную казарму. Капитан — за мной. В казарме роты материально-технического обеспечения, небольшой комнате, располагалось человек тридцать. Я замер на пороге со своими тарелками в руках. Капитан походил между рядами кроватей. Тишина, все «спят». Он останавливался, задумчиво всматриваясь в безмятежные лица моих сослуживцев. Ничего подозрительного. Подошёл ко мне, спокойно так посмотрел и сказал:
— Пятнадцать суток ареста. И — во второй гарнизон.

Мамочки!!! Второй гарнизон!..

Меня не столько испугали пятнадцать суток, сколько этот перевод, звучащий приговором.

Второй гарнизон… Он находился в километре от нашего, рядом с железнодорожными путями «отстойника» для вагонов. Истории про него ходили самые ужасные. Туда мне совсем не хотелось.

Всё. В этот момент моя служба на кухне, длившаяся год, закончилась. Капитан забрал мою пирамиду из мисок и ушёл в ночь. Только каблуки простучали по ступенькам.

Он ушёл. И тогда ожили тени.
— Ушёл! — громким шёпотом доложил салага, метнувшийся к окну.
А у нас часто так бывало после отбоя: салагу заворачивали в одеяло и ставили на подоконник, в открытое окно. Его дело — следить, не идёт ли начальство. А «деды» тем временем резались в карты, курили, проводили с салагами «воспитательные беседы», проверяя наши хрупкие тела на выносливость при помощи кулаков и других подручных средств. В общем, жили свою обычную армейскую, неуставную жизнь.

Ко мне подошёл один из «дедов».
— Ну, что ты ему сказал?
— Ничего. Сказал, что это себе несу.
— Ясно. Мы, значит, теперь голодными останемся.

Он «прорубил» меня ударом в грудину, и это было только начало. Меня отправили обратно на кухню. Вторая «п;йка» была доставлена по назначению.

Утром, на построении, мне объявили уже десять суток ареста. Через неделю — пять. А потом — и вовсе забыли. Но перевода во второй гарнизон мне не удалось избежать.

Для меня началась обычная солдатская жизнь: строевая на плацу, стрельбище, дежурства, вечернее патрулирование. Как у всех.

Каждый вечер нас, патрульно-постовых, вывозили в город. Один маршрут проходил мимо хлебозавода и фабрики, где делали халву. Это был наш самый вкусный и самый унизительный маршрут.  На «промысел» отправляли самого младшего по службе. Попадал и я. На хлебозаводе надо было выпросить горячий хлеб, а на фабрике — свежей халвы. Я видел, как её, умопомрачительно пахнущую жареными семечками, замешивали в цеху, в огромных чанах, похожих на те, в которых месят тесто для хлеба. Крюк тестомеса подхватывал маслянистую массу, вытягивал её вверх и снова опускал. Помещение было наполнено вязким, маслянистым, монотонным звуком, с ритмичным глухим ударом крюков  и постоянным шорохом перемешиваемой халвы.

Рядом с машинами стояли дежи с готовой, остывающей халвой, похожие на перевёрнутый колокол. Рабочий запускал руку под нижнюю часть пласта, просовывая пальцы глубже. Второй рукой прихватывал массу сверху. Одним движением — вверх и чуть вбок — отделял кусок. Он отрывался не сразу, вытягивался «шейкой», которую рабочий отщипывал, словно отделяя пуповину.

Этот кусок, неправильной формы, цвета варёной сгущенки — заворачивал в кусок пергамента и вручал мне, понимающе улыбаясь.

И я брал этот тёплый, увесистый свёрток, стыдливо отводя глаза…