Ниновка далёкая и близкая. Глава 110

 

 Весной сорок седьмого Ниновка копала канаву. Не простую — от колхозных полей вниз, к Осколу.

Татьяна Матвеевна лично промерила расстояние верёвкой — шаг за шагом, от верхнего поля до реки, вбивая колышки в сухую апрельскую землю. Платок сползал на затылок, лицо было красное от натуги, но она не останавливалась.

Паша, копавшая рядом, смотрела на неё и думала: «Вот человек, который не умеет ждать милости от неба. Он сам идёт к нему с лопатой».

Из района прислали технического человека — молодого инженера с брезгливыми глазами. Он посмотрел на схему Рыженко, хмыкнул, вышел в поле с теодолитом. Померил. Потом вернулся, посмотрел на председателя — по-новому, будто видел в первый раз.

— Грамотно, — сказал он коротко. — Кто составлял?

— Я, — сказала Татьяна Матвеевна.

Он не удивился. Ничему не удивлялся после войны — научила.

Канаву копали всем колхозом.

Выходили с первыми петухами, когда над Осколом стоял ещё молочный туман. Возвращались в сумерках, едва держась на ногах. Земля поднималась тугая, суглинистая, лопата входила с хрипом, из-под лезвия летели плотные, как кирпичи, пласты. Иван Лукичёв копал в первой тройке — широкий, молчаливый, раз за разом вгонял штык почти без замаха, будто земля сама уступала ему дорогу.

Паша копала рядом. Смотришь на неё — и не видишь усилия. Просто человек и земля, и между ними — то глухое, древнее понимание, какое бывает только у тех, кто родился на этой земле и не собирается с неё уходить.

— Ты бы берегла себя, мать, — сказала однажды Авдотья Коноплёва, выпрямляясь и прижимая руку к пояснице.

— Берегу, — ответила Паша, не останавливаясь.

Глядя на неё, бросать лопату было стыдно даже тем, у кого руки уже наливались свинцом.

К вечеру выпрямлялись. Смотрели на канаву — на то, что сделали за день. Немного. Десять шагов, пятнадцать. Но каждый день десять шагов — и вот уже видно, как она тянется вниз, к реке, как врезается в суглинок, как земля покорно расступается перед человеческой волей.

Татьяна Матвеевна ходила вдоль края, смотрела, поправляла — здесь чуть глубже, там уклон подровнять. Сама брала лопату, показывала. Никто не удивлялся. Привыкли, что председатель не стоит над душой, а работает рядом.

— Дойдёт? — спросил кто-то.

— Дойдёт, — ответила Рыженко, не оборачиваясь.

И в этом слове слышалось что-то такое, от чего лопаты взлетали быстрее, а спины разгибались легче.

В мае Иван поехал в Новый Оскол.

Дела колхозные — пакет бумаг от Рыженко, переговоры про инвентарь, ещё что-то по списку, исписанному мелким, плотным почерком. Ждал очереди в районной конторе, смотрел в окно.

Вошла девушка. Невысокая, темноволосая, с серьёзными глазами и быстрыми, цепкими движениями. Держала папку с бумагами, пробежала взглядом по лицам, остановилась на Иване.

— Вы из Ниновки?

— Из Ниновки, — сказал он. — А как вы это поняли?

— Слышала, как вас вызывали.

Всё просто. Ни кокетства, ни заигрывания. Иван ответил, назвал себя. Она кивнула — Зоя — и села рядом, разбирать свои бумаги. Сидели молча. Но когда вызывали к начальнику, он уже знал, что вернётся снова. И не из-за бумаг.

Домой приехал к вечеру. Паша поставила перед ним миску со щами, краюху жёлудевого хлеба.

— Дела сделал? — спросила, глядя боковым взглядом.

— Сделал, — сказал Иван. Помолчал. — Но, мам, я завтра снова поеду.

Она ничего больше не спросила. Улыбнулась одними глазами — так, как умеют матери, когда понимают всё без слов. В её глазах читалось всё: и тревога матери за единственного сына, и мудрость женщины, знающей цену счастью.

— Езжай, — сказала она наконец.

А в Ниновке тем временем расцвела другая история.

В июне в колхозной хате крутили кино.

Экран натянули на стену, лавки поставили в три ряда. Народу набилось столько, что стояли у порога и в сенях. Пахло потом, махоркой и почему-то сиренью — кто-то принёс целую ветку, сунул в банку на подоконник.

Валя пришла с Дуняшиной дочкой Таней — вдвоём веселее. Села с краю, чтобы лучше слышно было. Кино шло про любовь — довоенное, немецкое, уже переозвученное, но герои говорили чужими голосами, и от этого всё казалось далёким, почти нереальным.

Парень подсел на скамейку, когда свет погас.

— Извините, — шепнул, — тесно.

Валя подвинулась. Глянула мельком: светловолосый, плечистый, в чистой рубахе. Глаза светлые — не в темноте, а вот так, памятью. Отвернулась к экрану.

Кино кончилось. Народ повалил на улицу. Было тепло, темно, пахло пылью и цветущими яблонями.

— Из Ниновки? — спросил он, оказавшись рядом.

— Из Ниновки.

— Можно, провожу?

— Тут идти-то — полсела, — сказала Валя. Сама не знала, почему сказала — не грубо, нет, а так, проверяя.

— И я немного пройдусь, — ответил он невозмутимо.

Она усмехнулась — сама от себя, от этой своей внезапной усмешки.

— Ну, провожай.

Шли медленно. Говорили не о главном — о кино, о погоде, о том, что хлеб в этом году, может, и поднимется. Но слова были только поводом, чтобы идти рядом. У калитки он назвал своё имя:

— Василий.

— Валентина.

И, помолчав, добавила тихо:

— Я чувствую — вы хороший человек.

— Я постараюсь, — сказал он. И ушёл в темноту.

Валя стояла у калитки, смотрела вслед. Сердце колотилось так, что, казалось, соседи слышат. Потом перекрестилась — зачем-то, не как обычно, а порывисто, по-девичьи — и вошла во двор.

Паша ждала. Сидела у окна, вязала что-то в полутьме.

— Кино долгое? — спросила.

— Долгое, — сказала Валя, снимая платок.

Она старалась быть спокойной, но румянец на щеках не проходил, а глаза блестели тем самым светом, который приходит только раз — когда в первый раз понимаешь, что твоя жизнь только начинается.

Паша посмотрела на дочь.

— Ладно, — сказала. — Иди спать.

Валя шагнула к двери, замерла.

— Мам... он хороший, — сказала тихо. — Я чувствую.

И ушла.

Паша осталась у окна. Смотрела на тёмный сад, на звёзды, что дрожали в воде Оскола.

— Жизнь продолжается, — подумала она. — Дети любят. И это правильно. Это хорошо.

К июлю канава была готова.

Насос поставили на берегу — железный, тяжёлый, пахнущий маслом и высокой водой. Трубы протянули по полю. Колодцы в трёх местах, по схеме Рыженко.

Она сама обошла всё — проверила каждый шов, каждую стыковку. Никому не доверила. Когда инженер из района спросил:

— Запускаем?

— Запускаем, — сказала она.

Насос зашумел — сначала натужно, с хрипом, как живое существо, которое долго не могли добудиться. Потом ровнее, ровнее. И вдруг по трубам пошла вода — живая, холодная, настоящая.

Она потекла по канаве вниз, разбежалась по бороздам, пошла к корням, в сухую землю. Земля, растрескавшаяся от жары, встретила её тихим, жадным шипением, впитывала, пила, не могла напиться.

Собрались все — и те, кто копал, и те, кто не копал, и старики, и дети. Стояли молча.

Авдотья Коноплёва, не стесняясь, опустилась на колени и зачерпнула воду ладонями. Смотрела, как она течёт между пальцами, как блестит на солнце — чистая, прозрачная, долгожданная.

— Господи, — сказала она — не громко, а так, как говорят в храме, тихо, на одном дыхании. — Господи, спасибо.

И никто не засмеялся. Никто не отвернулся.

Паша стояла рядом с Иваном. Смотрела на воду в борозде. Земля пила — жадно, благодарно, возвращаясь к жизни.

— Татьяна Матвеевна, — сказала она громко.

Председатель обернулась.

— Спасибо тебе, — сказала Паша. Просто. Без громких слов.

Рыженко махнула рукой — мол, что там. Но что-то дрогнуло в её лице. Быстро, едва заметно. Как будто она только сейчас поняла, что сделала.

— Вместе сделали, — сказала она. — Все вместе.

Вода шла по полю. Солнце стояло в зените — то же самое жаркое, беспощадное солнце, которое год назад убивало всходы. Но теперь оно было не страшно.

Иван подошёл к матери. Помолчал.

— Мам, я Зою привезу, — сказал он тихо. — Познакомлю.

Паша посмотрела на сына. На его лицо — уже не мальчика, а мужчины, который прошёл войну, который видел то, что не дай Бог увидеть никому. И который теперь улыбался. Впервые за долгое время — по-настоящему, легко, без усилия.

— Привози, — сказала Паша. — Посмотрю.

И снова улыбнулась — одними глазами, как умела.

Вода шла по полю. Оскол шумел внизу — живой, вечный, свой.

Ниновка стояла и смотрела на своё маленькое чудо. То, что сделали своими руками. Своим упрямством. Своей верой в то, что можно.

Татьяна Матвеевна придумала.

Ниновка построила.

И засуха была не страшна.

           Продолжение тут:http://proza.ru/2026/05/13/1376